Публика первого ряда, второго ряда и третьего ряда разделяются куда строже, чем классы в самолете. Даже самые приличные и скромные в быту главные редакторы вынуждены скандалить, потому что должность обязывает. Сам уж не рад, вышел бы лучше и сел попить пивка в тени акации, разглядывая тот же показ в интернете. Нет, надо себя поставить! Собачься с командой пиаров, угрожай уйти, требуй жалобную книгу, но получи место в первом ряду, а то скажут, что ты не редактор, а безвольная тряпка.
Намаявшись по показам и насмотревшись на человеческие страдания, я сначала хотел вспомнить архитектурное прошлое и предложить какой-нибудь из марок устроить показ с одним первым рядом. Это ведь создаст меньше проблем, чем создает психологических проблем сословная рядная система.
Потом я заметил, что многие так и делают, вытягивая подиум в длиннейшую гусеницу. И обнаружил, что это не очень-то помогает. Публика начинает делить стулья на четные и нечетные или правые и левые.
Правые – для великих редакторов, нечетные – для лохушек. Главное в моде – это неравенство, и его надо поддерживать. Я думаю также, что этого не захотят сами бренды, потому что у них потеряется еще одна возможность делать любимым людям щедрые подарки, которые им ничего не стоят.
Посещение показов неизбежно меняет человеческие вкусы и мозги. Достаточно посмотреть на модную толпу у входа, часто более пеструю, чем вереница моделей с их «кошачьей дорожки».[5]
В последний раз передо мной в очереди под жарким солнцем стоял милый восточный юноша. Коротышка в черном смокинге с бабочкой и в маленьких черных шортах с лакированными туфлями на босу ногу. Его красиво изогнутые и очень волосатые ноги необычайно привлекали фотографов. Возможно, они принимали моего соседа за знаменитого блогера по имени
Но околомодная публика знает: для того, чтобы попасть на прицел фотографам, которые караулят у входов, достаточно надеть что-нибудь не самое обычное, ну хотя бы шляпку. Журналы помешаны на «уличной моде», и, если вы напялите на голову сапог, ваш наряд обойдет все журналы.
Более всего здесь отличаются азиаты, которых парижская тусовка ценит за храбрость. Азиаты бесстрашны, потому что для них что черный, что зеленый смокинг – одно и то же. Так мы по недоразумению повязывали бы кимоно поверх сорочки. И великие вожди смотрели бы на нас как на безумцев. А вот модные вожди это весьма одобряют, хотя и понимают, что мир на парижских показах переменился. Умница Сьюзи Менкес уже написала про цирк моды, который с подиума опустился на улицы (найдите обязательно ее статью
Париж такие истории помнит – так люди, которых не пускали на аристократические балы, устраивали свои вечеринки на улицах в предместьях. Для этих увеселений было сразу несколько терминов, похожих на имена певичек из оперетки: мюзетт, гогетт, гингетт. Отсюда, в конце концов, родились Пиаф и прочие воробьи большого искусства. Если нас не пустят внутрь, что ж, повеселимся на улице. На то и модные показы, покажемся Парижу сами – чего нам смотреть на других.
Мемориальный дом Луи Вюиттона, он же музей, находится на границе Парижа, в Аньере, маленьком пригороде, куда в XIX веке переехали главные производители парижской роскоши. Дом стоит в большом саду на улице, которая, конечно же, называется улицей Луи Вюиттона. Пушкины жили на Пушкинской. Лермонтовы – на Лермонтовской.
Особняк, плавно переходящий в фабрику, спроектировали два знаменитых инженера – автор башни Гюстав Эйфель и Анри Бальтар (тот самый, что строил рынок Ле-Аль, «чрево Парижа»). Во дворе фабрики – памятный знак. 21 марта 1915 года четыре германских «цеппелина» прилетали бомбить Париж и попытались нанести удар в самое сердце будущего французского люкса. Бомба не взорвалась. Власть Гогенцоллернов пала, власть Вюиттонов – окрепла.
