Французы – не фаталисты, но они лучше нас понимают состояние дел. Можно сколько угодно жалеть «милую Францию» и говорить, что, мол, понаехали, но нет возможности изменить ход событий. Началось новое великое переселение народов, и бороться с ним так же плодотворно, как выступать в парламенте против наступления второго ледникового периода. Какой Рим мог устоять перед варварами, если сам, в конце концов, состоял на две трети из тех же варваров?
Но нет худа без добра – можно съесть собу на Святой Анне. И сказать себе, что Париж никогда уже не будет таким, каким мы его представляли. И вывести из этого собственную мораль. Не то беда, что парижане, забыв про круассаны, ломятся в азиатские едальни. Не нам их учить. Подумайте лучше, что в Париже пока нет ни одной специальной русской улицы с русскими ресторанами, куда стояли бы очереди. Вот это беда, вот это стыдно, сограждане.
Пластинку Шарля Азнавура «Автобиография» сестра привезла маме в подарок из поездки в Нью-Йорк. И мы всей семьей слушали про человека, рожденного в Латинском квартале, среди иммигрантов, которые говорили на русском и на армянском и зарабатывали на жизнь там, где терпели их акцент.
Это была отчасти грустная песня, но я думал о том, что ему, бедняге, дико повезло открыть глаза в таком правильном месте. Что там бедность? Бедности ведь уже нет. Ну а акцент? что такое акцент? Он же смог подружиться с Пиаф, сыграть в сотне кинофильмов и стать главным французом и главным армянином одновременно.
Приехав в Париж, я пару раз видел Азнавура издалека, но не сделал попытки подойти и поклониться. Мне казалось, что это будет вторжением в жизнь старого человека, которого хватало только на то, чтобы петь в очередном турне, который каждый раз называли «прощальным».
– Они все время пишут про мои выступления – «Прощальное турне» или там «Последние гастроли». Умора! Я к этому не имею отношения, я ни с кем не собираюсь прощаться. Может, они просто надеются, что я наконец-то спою последнюю песенку и заткнусь.
Это говорит мне сам Азнавур в парижской студии накануне очередных гастролей в Москве и Санкт-Петербурге.
Меня просили «просто поговорить с ним о жизни», вот я и спрашиваю его о том, что мне интересно. Об иммиграции. О Франции, которой он принадлежит. О языке, на котором поет. Хорошо ли помнит русский, на котором умели говорить его родители? Или произносит «Эх, раз, еще раз» механически, как арию бельканто на чужом языке?
– Вы, русские, уверены в себе и повсюду и всегда говорите по-русски, но не все армяне говорят по-армянски, – говорит Азнавур. – В Америке они совсем забыли свой язык. Я себя чувствую, конечно, армянином, потому что рос в армянской семье, но точно так же и русским, потому что в детстве жил в русскоязычном мире и всегда готов сказать за это судьбе:
– Ну а как же французский язык? Вы должны были учиться в школе, говорить, как все. Над вами не смеялись?
– В моей школе все были кто откуда. И в моей жизни тоже, кстати. Армянское, русское, французское накладывалось одно на другое, но Франция взяла верх с самого начала. Свои первые слова я произносил по-французски.
– Неужели не армянский был вашим детским языком?
– Вовсе нет. Иммигранты не хотят, чтобы дети говорили на их прошлом языке. Уже потом я, и моя сестра, и моя дочь выучили армянский, я говорю без акцента, но до сих пор не умею ни читать, ни писать. Махнул на это рукой, в конце концов, мои предки, не ходившие в школу, были армянами не хуже. Кто сказал, что язык только в книгах?
Азнавур спросил в ответ, насколько мне легко жить в другой стране с неродным языком, и был рад, когда я сказал, что непросто, но это история давней любви, что французский я обожал с детства, не зная сам почему, и даже испортил себе дикцию, пытаясь правильно произнести невозможные французские звуки. «Меня учили с зеркальцем», – сказал я гордо.
Удивительно, но его тоже учили с зеркальцем. Куда ставить язык, как зажимать зубы. Целая наука. Хотя странно слышать, ему-то зачем? Раз по его песням мы учили французский.
На что он отвечает, что его французский – это язык не певца, а язык поэта: «У меня очень богатый запас слов. Может быть, самый богатый среди всех, кто занимается теперь французской песней. Был Жорж Брассенс – настоящий поэт с огромным и сложным словарем, были Шарль Трене, Ги Беар, Жан Ферра – у нынешних нет такого французского, какой был у нас. У них нет ни словаря, ни даже желания этот словарь создавать. Как так можно! Я обожаю придумывать слова – чтобы поразить слушателя. Сам удивляюсь, какие слова мне приносят созвучия и игра со смыслами. И учусь удивлять других. Если ты поешь по-французски, надо быть изобретательнее любого парижанина в пятом поколении».
Видимо, в школе у него все-таки были французы в пятом поколении! Теперь, наверно, завидуют ему. Ну а он с радостью принимает официальные почести, хоть и знает им цену.
