Коваль начинал с поэтических выкрутасов у Сапгира и Холина (в те годы постоянно цитировал ломовые стихи последнего: «Моча и Г…о», «В переулке около дочка мать укокала»). Потом вслед за ними подался в детскую литературу — писал стихи и песни (типа «Про лилипутов», на которую написал музыку «свой» Никитин); подался в детскую литературу не от привязанности к миру детворы и животных (со школьниками общался только на практике, а став писателем, перед ребятами выступал лишь однажды, и то по ошибке — готовился выступать перед взрослыми), животных никаких не держал, и, повторюсь, будучи охотником, убивал вальдшнепов и зайцев, потом их рисовал. Я вновь ему говорил:
— Тебе на Том Свете жариться на сковородке.
А он:
— Ни хрена! Бог простит. Учти, я не охотник, а добытчик. Это разные вещи (можно подумать, умирал с голода).
Как и его наставники по Абельмановке, Коваль пошел в детскую литературу, потому что в то время только в ней допускалась определенная доля формализма, символов, подтекста. Он и сам это признавал:
— Я писатель, спрятавшийся в детскую литературу. (Значит, был с детьми неискренен, что выглядит не очень порядочно). Позднее Коваль вывел для себя спорное руководство: «Нет литературы детской и взрослой, есть литература и есть не литература» (на самом деле — это просто красивая фраза, разница есть и немалая). Казалось бы, нечто подобное имел в виду и Андерсен, когда ему собирались ставить памятник с детьми и, разглядывая эскиз, он сказал: «Уберите детей, я никогда для них не писал». Тем не менее, великий сказочник писал просто и ясно, а некоторые словесные находки Коваля дети попросту не поймут. Да и он никогда не думал о детях — свои лингвистические выкрутасы он адресовал взрослой «элите» — «оригинальничал», по выражению Снегирева. К счастью, придя в «Мурзилку» к Митяеву, Коваль отошел от Сапгира и Холина, и начал писать реалистические стихи (пару я иллюстрировал), а затем свою лучшую прозу — чистую и упругую.
Коваль дружил с издательствами, ходил на чаепития, рассказывал о задумках, внушал, что его проза гениальна — «посильней, чем у Петрушевской и разных Пьецухов», и что за нее надо платить соответственно.
— Пробивать рукописи — большая работа, — говорил он мне. — Надо заранее все просчитывать, подключать разных деятелей, организовывать свой образ, чтобы твое имя постоянно было на слуху. С издательствами надо дружить, а ты, дурак, никуда не ходишь, и в этом твоя ошибка. Тоже мне скромник! Скромность — верный путь в безвестность, едрена вошь! (он-то немало делал, чтобы приумножить свою известность).
Бывало, приходит в ресторан с издателями, идет через Пестрый зал мимо друзей, с которыми пьянствует ежедневно, и которых издатели тоже прекрасно знают, но с собой не приглашает. И Шульжик, и Сергиенко, тоже обмывали книги с издателями, но всегда приглашали друзей. Остальные обмывали только с друзьями, подарив редактору цветы, коробку конфет, а я и без этих подарков — не из жадности, просто боялся, что мой жест расценят, как подхалимство; наверняка поступал глупо, но не мог переступить через себя.
К работе писателей сверстников Коваль относился резко. Мало кого читал (обычно, по его словам «первую и последнюю строку»).
— Пьецух хороший парень, но пишет такую х…
О мультфильмах Успенского:
— Слабая драматургия (можно подумать, мультфильмы на его сказки сильнее; видел я про подсолнух — барахло!).
Яхнина считал ловким компилятором, Кушака — ремесленником, С. Иванова — «маленьким Алексиным», в фамилии Шульжика видел «что-то воровское», считал, что тот вообще ничего не написал. Из писателей нашего цеха ценил только Снегирева и Сергиенко; ну, вроде, и меня. Говорил, во всяком случае. Хотя, думаю, при этом имел в виду мою ценность, как собутыльника. Остальных вообще не считал писателями. Кстати, когда заходил разговор о литературе, он вспоминал только великих классиков, при этом беззастенчиво сравнивал их с собой; частенько и у великих находил погрешности (работал под Льва Толстого).
Повторюсь, последние годы Коваль мало кого читал (как и многие из нас, за исключением Мазнина и Мезинова), но, естественно, в институте перелопатил немало классики. Как-то мы с ним, как всегда, потихоньку набирались в Пестром. Внезапно появился мой друг и неплохой знакомый Коваля — Воробьев. Накануне Воробьев читал мне свои последние стихи и в том числе один, написанный еще в студенчестве — «про пиратов». Эта «пиратская» вещь меня потрясла и я попросил Воробьева прочитать Ковалю. Воробьев долго отнекивался, потом все же сдался. Когда он закончил, Коваль надул губы:
— Так ведь это Киплинг!
— Ну да, — опустил голову Воробьев.
А я, невежда, словно провалился в черную дыру.
Коваль открыл мне глаза на многих литераторов. До него я, идиот, верил всем. Один мне говорил: «Я написал отличную вещь», другой: «У меня попадание в яблочко!». Коваль раскрывал книги этих говорунов, читал вслух пару строк, и громил, выпятив губы:
— Слабый текст! Нет напряга! Нет подтекста! Нет айсберга! На кой хрен это читать!
