Со Снегиревым я познакомился — ужас как давно — полвека назад, в середине пятидесятых годов, в период скитаний по Москве, в поисках жилья и работы (мы с ним сразу сошлись на любви к гончаровскому «Фрегату Паллада»). Внешне Снегирев от меня, бродяги, мало чем отличался (выглядел таким же оборванцем), но, кто бы мог подумать — уже достиг невероятных высот: препарировал чучела птиц в Зоологическом музее и страшно гордился, что бросив школу после шестого класса, несмотря на отсутствие полноценного образования, уже издал книжку о животных (как мне казалось, это была аккуратная, прямо-таки дистиллированная проза с подтекстом головоломкой).
Он жил у трех грохочущих вокзалов у первой жены, взбалмошной особы, которая свою грязную, захламленную квартиру называла «богемным клубом». Поскольку я не подходил под категорию богемных, но прилепился к Снегиреву, она считала меня чем-то вроде балласта, черного спутника их семьи, и, по-моему, не знала, как от меня отделаться (она всех мужчин делила на «с полетом» и «без полета»; Снегирева считала «с большим полетом», а меня — «вообще не способным летать»). Отношения у супругов были диковатые. Как-то прихожу, а они составляют списки: кто больше имел любовных связей — вот сумасшедшая парочка!
— У меня в два раза больше! — торжествующе объявляет жена Снегирева, дуреха.
Видимо Снегирев не пережил такого позора, потому что вскоре разошелся с женой, но к этому времени выпустил еще пару книжек и от Союза писателей получил квартиру на Малой Грузинской.
Снегирева считали шизиком, человеком, которым движет таинственная болезнь и он находится у нее в полном подчинении. Подобный образ нашего героя не смущал, наоборот — он постоянно раздувал свою славу «чудака с большим приветом». К примеру, корчил из себя законченного алкаша и наркомана; врывался в «Детгиз» и, запыхаясь, бормотал молодым редакторшам:
— Старухи, налейте стакан!
Его успокаивали, но он морщился, хлопал дверью; в редакции шептались:
— Гений! Гений!..
Снегирев то и дело придумывал всякие мифы: рассказывал странные, маловероятные истории, вроде той, как он в комнате устроил аквариум: зацементировал пол и стал напускать воду, но перекрытия не выдержали, и вода затопила нижнюю квартиру. Ему предстояло раскошелиться на нешуточный ремонт, но когда пришли из жэка подсчитывать ущерб, выяснилось, что в затопленной квартире проживала директор антикварного магазина, которая сильно проворовалась. Ну и понятно, его, Снегирева, не только освободили от ремонта, но и дали денежную премию «за содействие в раскрытии злостного преступления».
С годами ловчила Снегирев все больше входил в образ сумасшедшего, даже через знакомого психиатра умудрился выбить инвалидность третьей группы и пенсию.
— Лишние деньги не помешают, — объявил мне, моментально справляясь со своим таинственным недугом. — Но главное, не загребут, когда поливаю власть.
Вот так. Такой расчет, такая хитрость. Что касается власти — он только и думал, как бы ей насолить, хотя та власть печатала его, как никого другого (у него были миллионные тиражи), давала ему квартиры, выделяла стипендии, оплачивала командировки.
Однажды звонит:
— Приходи, дело есть!
Дверь мне открыла совершенно голая девица с полусонным взглядом. Я попятился, подумал ошибся квартирой, но нагая барышня повернулась, вильнула задницей и спокойно бросила:
— Проходите, Гена вас ждет.
Снегирев сидел на шкафу в халате, и курил кальян — трубку, величиной с саксофон. Увидев меня, слез со шкафа, и, с наигранной бодростью, протянул сосуд с зельем:
— Затянись!
— Да ну тебя к черту! — отмахнулся я. — К черту!
— Чего ты заладил! Затянись, говорю. Легкая травка-дурка.
Я затянулся.
— Ну, как? — спрашивает Снегирев.
— Никак. Немного в голову ударило и все.
— Вот-вот. То, что надо. Картины красивые видишь?
— Ничего не вижу.
— Сейчас увидишь. Только пригуби вот это, — он протянул одеколон «Кармен». — Чукчи его называют «Коньяк-баба».
— Вот еще! Как это можно пить?!
— А ты попробуй! — с похмельной настойчивостью повысил голос Снегирев. — Евтушенко и тот пил.
Я глотнул и поморщился. А Снегирев, довольный, развалился в кресле, и обнял девицу, которая, надо отдать ей должное, уже что-то накинула на себя.
Повторяю, подобные штучки Снегирев выкидывал, чтобы произвести определенное впечатление и упрочить слух о своем помешательстве, но, забегая вперед, скажу: в конце концов он, голубчик, доигрался — под старость, в самом деле, немного спятил — всерьез возомнил себя экстрасенсом и шаманом.
