И он, клеветник, сразу заткнулся. Кстати, в то время он расходился с шестой женушкой и вечно ходил вздрюченный, и срывал свое хреновое настроение на друзьях; разрядится и чувствует себя получше, а друзья по инерции грубят тем, кто попадает под руку — получался эффект домино. Попутно замечу — в молодости Кушак был косноязычен — дальше некуда — измучает, пока подберет слова, а сейчас разошелся — чешет, как по написанному, не остановишь.
Я приму немало из обвинений Кушака, соглашусь, что весь состою из недостатков, имею кучу пороков, но обвинение во лжи решительно отвергаю. Да что разводить канитель! Пусть найдет в этом очерке хотя бы строчку вранья (наоборот, о многом умалчиваю). Кстати, я не вру не, потому что такой уж праведник, просто знаю — рано или поздно проболтаюсь. К тому же, еще в молодости заметил: стоило мне соврать в одном, как приходилось врать и в другом, одна ложь тянула за собой и другую. Так что, в зрелости сказал себе — хватит! И стал лепить в глаза все, что думал, чем нажил себе немало врагов. Кто-кто, а уж Кушак-то это знает, и нечего меня несправедливо шпынять. Я понимаю, в тот день он был взвинчен и хотел побольней меня уколоть. Ну, что ж, он достиг цели. Его поклеп, как отрава, расстроил мои нервы. Такие у нас стариковские счеты друг с другом.
Справедливости ради надо отметить: временами Кушак демонстрирует редкую беспристрастность (даже „своим“). Так, еще в нашей молодости, он дал по морде М. Дейчу (считал его „стукачом“; тот ярый русофоб — попросту еврейский фашист — действительно, тайно записывал некоторые разговоры на магнитофон), а когда мы оказались в компании с пустозвоном П. Аркадьевым (Шенкером) и они стали въедливо подковыривать друг друга, Кушак шепнул мне:
— Этот твой Пашка не еврей, он жид.
Был случай, когда Кушак завернул работу своего близкого дружка В. Владина (точнее — заставил переделывать, а тот не вытянул). Наконец, не так давно избил Сэфа. Они не поделили один коммерческий тираж и каждый выдвинул мне свою версию. Я поверил Кушаку. Сэф, повторяю, за все время своего царствования никому ни в чем не помог, но хорошо погрел руки на властном кресле (выбил немалые деньги в комитете по печати для издания самого себя). Женившись на „француженке“ (литовской еврейке), он подолгу жил в Париже, а в Москве по большей части пробивал себе место в ЮНЕСКО, да изредка председательствовал на вечерах молодых поэтов (вел их здорово — умно, не перетягивая одеяло на себя, в этом он мастак).
Временами Кушак беззастенчиво перегибает. Ну, к примеру, неужели он, прекрасно чувствующий слово, всерьез считает Ю. Алешковского, выдающимся писателем? Каждому здравомыслящему литератору ясно — все, что написал его кумир, не стоит одного рассказа Шукшина или Распутина. Кушак скажет, что это разные жанры. Да, разные, но в сатире и юморе есть Искандер — действительно великолепный мастер. А у Алешковского и Войновича не юмор, а насмешка над русским народом. (К примеру, чего стоит вариант гимна России Войновича?! Это как же надо ненавидеть страну, в которой живешь, чтобы написать такое?!) Их злобствование сродни копанию в помойке. Разве можно, к примеру, поставить рядом Швейка и Чонкина? (как известно, Твардовский назвал роман Войновича „халтурой“). Разве Твен, Джером, Гашек опускались до мата „Николая Николаевича“ и „круговорота дерьма в природе“? Если Кушак всерьез считает все это ценностями, то ему не просто „иногда изменяет вкус“, как говорит Тарловский — у него вкусик вообще сильно хромает. Или я ни черта не понимаю в литературе. Все же думается, Кушак в силу „исторической солидарности“ возносит „своих“, а в глубине души прекрасно знает — из современников по большому счету выдающимися можно назвать Астафьева, Распутина, мощно пишут Белов, Е. Носов, прекрасный юмор у Искандера, а Арканов с Гориным и Шендерович с компанией — просто острословы, а всякие Добужские, Раскины, Вишневские — балаболы, трепачи с набором одесских хохм, которых дальше заводских клубов пускать нельзя. Хорошо сказал литератор Михаил Шаповалов:
— Творчество большинства литераторов евреев — один длинный анекдот.
Пробив свой „проект“, Кушак немного успокоился, размягчился, но, будучи от природы конфликтным, резким, все равно время от времени заводился. Кто-нибудь заговорит о наших старческих болезнях и обратится к нему:
— Как твоя язва? (желудка).
А он огрызается:
— Все ждешь, когда я загнусь, да?
Или спросишь:
— Как твой проект? Сколько томов уже выпустил?
А он:
— Уже десять вышло и три в типографии. А ты уж обрадовался, что я прогорел, да?
Ну, в общем, свихнулся на подозрительности и по-прежнему выливает желчь, правда уже разбавленную.
