Этот набор общих, ничего не значащих слов, конечно, не убил меня наповал, но нанес чувствительный удар и сильно заморочил голову. По молодости, я дурак поверил этой Либет больше, чем Митяеву и Хотиловской, а хвалу художников И. Бруни, В. Перцова, Е. Монина, которые иллюстрировали мои рассказы в «Мурзилке» и вовсе перестал брать в расчет (в то время я много наделал ошибок, но эта одна из главных). И не скрою, приуныл — да чего там! — тяжело переживал поражение, свой позорный провал. «Куда полез? — бичевал себя. — Думал, иду по дороге, а оказалось всего лишь топаю по тропе. Яснее ясного — не потяну то, на что замахнулся, еще не готов к этой работе и вряд ли вообще в литературе что-нибудь смогу». Помню точно, в те черные дни постоянно видел один и тот же сон — меня обвивает и душит гигантский удав, а морда у него — точь-в-точь этой самой Либет.
А в «Детском мире» меня никак не хотела печатать редактор Б. Цыбина, несмотря на три(!) положительные рецензии. Она твердо смотрела мне в глаза и говорила с неприкрытым удовольствием, улыбаясь:
— Не нравится. Ничего в них не вижу.
В то время Мазнин работал в одной редакции с Цыбиной; он при мне говорил ей:
— Беана, прочитай еще раз. Рассказы хорошие, прочитай внимательней.
Но она мотала головой:
— Нет, нет, — и, забавляясь, раскачивалась, только что не танцевала.
Я пялился на нее, надеясь услышать что-то конкретное, но она явно поставила на мне, как на литераторе, крест и, как бы читая надгробие, причмокивала: «Не нравится» — и улыбалась, давая понять, что я вообще случайно затесался в компании детских писателей. Причину объяснила сочувствующая мне заведующая соседней редакцией Е. Карганова:
— Она вас не будет печатать. Даже не будет смотреть рукописи. Ее авторы Сапгир, Холин и им подобные… Но вы пишите лучше их, и не слушайте ее (под словом «лучше», как я теперь понимаю, она имела в виду «реалистичней, более понятней детям»).
Эта последняя фраза немного приободрила меня, но я решил, что Карганова произнесла ее просто, чтобы я совсем не опускал руки (но я опустил, и опять мне снился удав — уже с мордой Цыбиной).
Мой друг Геннадий Цыферов был еще откровенней Каргановой:
— Зачем Беане (Цыбиной) тебя печатать? Ты ж не ее национальности, хе-хе. Она издает только своих, и вообще давно одной ногой в Израиле. А меня печатает, потому что я соавтор Сапгира… Так что это не просто вкусовщина, нравится — не нравится.
Трудно было поверить в такую избирательность, но дальнейшее, как это ни печально, подтверждало слова Каргановой и внушительную речь Цыферова.
Заведующая подростковой редакцией «Молодой Гвардии» А. Алексеева, довольно оплывшая особа — да попросту корова в очках, — при упоминании моей фамилии, брезгливо морщилась и мотала головой (и это притом, что ничего обо мне не знала и ничего моего не читала — видимо, ей просто не нравилась моя физиономия). Этой поганке было мало двух положительных рецензий на мою рукопись, она отправила ее на третью. И куда? В Ригу! Невиданный случай! Отправила «своему» автору на «заказную» отрицательную рецензию (как я узнал позднее — некоему Зеркальцеву, секретарю комсомола и по совместительству писателю). Узнав об этом, искушенный Цыферов рассмеялся.
— Чего ты туда поплелся?! Тебе там ничего не светит. Адэль (Алексеева) задрыга, скрытая сионистка. Я к ним вообще не хожу… Сейчас ее Яков Аким пропихивает в Союз писателей. Писательница, хе-хе! Веселый сюжетик… — воодушевленный этим фактом и моей бестолковостью, Цыферов повысил голос: — Все детские редакции оккупировали евреи. Их Маршак собирал со всей страны. Меня в «Детгизе» на дух не принимают, ни одной книжки не издали… Там всем заправляют Арон, Доукша, Самуил Миримский, Либет и их главный — Борис Камир. Стас Романовский знаешь, что сказал этому Исааковичу? «Вы Моше Даян в России, душите русскую литературу». Они печатают всяких Эппелей, Эдельманов… Либет даже навязывает Дехтереву (главному художнику) своих художников евреев… Кабакова, Пивоварова — ну, этих, у кого консервные банки на холстах…
А. Барков выразился еще доходчивей:
— Возьми сто книг Карла Арона, ни одной русской фамилии не найдешь. Он снимал у меня целые куски из повести, говорил: «Здесь пахнет Белой гвардией. А здесь антисемитизмом». В конце концов рукопись завернул. Семен Сорин недавно сказал мне: «Саша, если бы ты поменял национальность, я отвел бы тебя в „Юность“, там у меня все свои».
Кстати, вторую мою рукопись («Все мы не ангелы») Алексеева мариновала около года; потом отдала критику О. Грудцовой, которая, по словам Цыферова, была «еще более ярой сионисткой, чем Алексеева». Грудцова написала: «Где автор видел такую советскую молодежь? Посмотрите, что автор пишет о себе!» (повесть от лица героя и она, очевидно, не знала, что герой и автор — разные люди. Такая критикесса!). Прочитав эту дурь, я перестал воспринимать критиков как всезнающих оракулов, ну а Алексеева, понятно, мне снилась в образе очкастой коровы.
