Ну и конечно Цыферов не упускал из поля зрения ни одну женщину… Прогулки с ним были, без преувеличений, жизненным университетом, он из любой ситуации устраивал приключение. Я вспоминал где-то вычитанную фразу: «великое познание людей приобретаешь на улице», и думал — необыкновенное вокруг нас случается каждый день, надо только уметь видеть. И теперь, по прошествии многих лет, для меня с именем Цыферова, честное слово, связана радость, праздничное настроение.
Чем еще запомнились наши прогулки, так это щегольским бахвальством Цыферова. Заметив красивый особняк, он непременно приосанивался:
— Когда-то я в нем жил. Снимал комнату у одной жирной мамзели, хе-хе.
Стоило мне кивнуть на красивую женщину, как он поворачивался, вытягивал шею, прищуривался:
— По-моему, я с ней спал… Забыл имя, хе-хе…
На улицах Цыферов не только черпал сюжеты, но и настраивался на творческий лад. А мне объяснял:
— Чтобы показать свою писательскую мощь, я должен испытать отвращение, например увидеть свалку, хе-хе… Или втюриться в какую-нибудь бабу. Тогда точно напишу первоклассную вещь… Вон Витька Новацкий. Пока не натр…я с женщиной всласть, за работу не садится… Мужики все делают ради восхищения баб. Не только пишут сказки, статьи там (дальше он все свел к тому, что секс — главный регулятор творчества).
Конечно, Цыферов был чудак и его мир отличался чудаковатостью, зато ему никогда не было скучно.
Возвращаясь к сказкам Цыферова, надо все-таки признать, что он первым «осовременил» традиционный жанр, а как известно, первооткрывателям всегда приходится трудновато.
Понятно, сказка это мечта; Цыферов, как многие себялюбцы и пресыщенные бабники, в свои фантазии вносил идеализм — мечту о счастье, настоящей дружбе и любви… И понятно, в творчестве выглядел, как наивный романтик, а в жизни, повторяю, с друзьями выступал как едкий насмешник (с немалым набором подковырок, шпилек, коварных вопросиков), а с женщинами — как опытный, изощренный ловелас (с еще большим набором способов обольщения). Каким-то непонятным образом в нем, чертяке, сочетались волшебство и житейская реальность, причем в равной пропорции.
Одно время, очевидно тоже для «дополнительного эффекта», чудило Цыферов вдруг начал коллекционировать лестницы. Откуда-то притащил складную стремянку, купил игрушечную пожарную лестницу; на столе из спичек собрал какие-то ступени (нормальному человеку не понять то, что у чудаков в порядке вещей). Кстати, будучи рассеянным, Цыферов вечно терял нужные вещи (часы, авторучки), но страшно берег ненужные (ту же игрушечную лестницу).
— …Ты уж не рехнулся ли? Решил забраться на облака? — спросил я, заметив его лестницы.
— Почти угадал, — хмыкнул Цыферов. — Но пока всего лишь для декоративного обрамления, хе-хе… Потом может напишу сказку про живущих на облаках… Вообще-то не мешает оторваться от земли… Я, конечно, люблю свой «Пассаж», и все такое музейное… Это как архаичная проза, где чистое самовыражение, наивность, доброта, но все же надо бы куда-нибудь уехать, развеяться, я закис в Москве…
— Куда тебе! Ты в своей конуре как в закупоренной бочке! — я попытался его подстегнуть.
Но, тяжелый на подъем, ленивый, нерасторопный от природы, он так никуда и не уехал. Да и куда он мог деться от своего «Пассажа» и ВТО? Не раз я звал его пройтись по речке «на моторе» — куда там!
— Мне проще три раза жениться, чем прокатиться на моторной лодке, — отшучивался он. — Мои руки созданы для того, чтобы обнимать баб. Желательно полуголых, задумчивых…
Когда у Цыферова бывали деньги, он покупал у цветочницы корзину с цветами и, гуляя по улицам, дарил букеты всем одиноким женщинам. Особенно одиноким и печальным (из числа симпатичных) еще обещал написать сказку; естественно, записывал телефон и через пару дней на свиданье приходил со сказкой. (И вновь я думал — готовность к любви рождает любовь). Само собой, за такой подарок женщины были готовы на все, и во время романа с Цыферовым от их одиночества и печали не оставалось и следа, но после романа они становились еще более одинокими и печальными.
Как-то он театрально протянул цветы явно опустившейся женщине.
— Мне? — вскинула она глаза и вдруг заплакала: — Мне никогда не дарили цветы. Спасибо вам, хороший человек!
— Я не хороший, а не похожий ни на кого, — хмыкнул Цыферов, когда мы отошли. — Хотя и лучше кое-кого, хе-хе… Мои еврейские дружки Цезарь (Голодный), Генрих (Сапгир) и Витька (Новацкий) слишком одинаковые — изворотливые, хваткие… Вы, русские дружки, сукины сыны, без царя в голове. И ты, и Вадька Бахревский, и Сашка Барков (двое последних — замечательные люди во всех отношениях, и уж точно «с царями» — здесь Цыферов понял, что перегнул палку), — хотя Вадька с небольшим царьком, крохотным, хе-хе… А я русский, но с купеческой закваской, хе-хе… У меня здравый ум и цепкая память. Я помню себя с двух лет. А бережливая память — главное для писателя. Ну и чуткость души, без этого уж никуда. Без жалости, совестливости. Как в анекдоте с худой бабой, знаешь? Хе-хе…
