Повторюсь, Иванов частенько темнил (таково уж было его устройство), и многое в нем для меня осталось загадкой. Но однажды у него на даче мы бродили по участку с его племянницей, моей ученицей (она посещала изостудию). Девчушка рассказывала, какой «дядя Сережа веселый и смешной». И сейчас я подумал — а ведь действительно, он был очень веселый и очень смешной, а эти качества, как правило, присущи хорошим людям.
Почему-то эпизоды, когда он бывал практичным, пробивным, когда строчил конъюнктурные детективы и получал за них шальные деньги (его финальный взлет) — эти эпизоды мелькают в памяти как досадные мгновенья; неизмеримо больше он запомнился весельчаком и острословом, который в любой разговор подсыпал перца — расцвечивал смешными репликами, а смеялся заразительно, раскачиваясь, то запрокидывая, то наклоняя голову, закрывая лицо руками…
Похороны Иванова устроил его сосед по даче, молодой двухметровый толстяк Алеша, предприниматель из «новых русских», о котором Иванов написал книжку «Мой милый мафиози» (по слухам, этот Алеша спонсировал многие последние книги Иванова; до меня эти слухи дошли в ослабленном виде — будто, предприниматель дал деньги только на издание книжки о самом себе).
После отпевания в пушкинской церкви, священник — тоже молодой, но изящный человек — в череде многих прекрасных слов, сказал:
— …Я общался с Сергеем Анатольевичем всего два раза, но успел почувствовать, какой он хороший человек. И не случайно он писал детские книжки… Его душа стремилась к совершенной жизни. Он верил в Бога, как ребенок, чисто и открыто…
Когда мы попрощались с Ивановым, священник накрыл его лицо покрывалом.
— Больше не тревожьте покойного.
А меня вдруг охватило дикое желание — растормошить друга, оживить и в обнимку отправиться с ним в ЦДЛ — жутко захотелось вернуть все то, что еще совсем недавно называлось нашей дружбой.
Было морозно, ветрено, и возвращаясь с кладбища, я сильно продрог, но внезапно вспомнил далекий жаркий весенний день, когда мы с Ивановым, еще молодые, «обмывали» одну из его первых книжек в Доме творчества Переделкино (чего меня туда занесло и не вспомнить — кажется, увязался за кем-то из литераторов). Вначале мы с Ивановым выпивали в его комнате, потом в пристанционном буфете, затем доехали на электричке до Москвы и вскоре очутились у его знакомой — какой-то Марины, от нее двинули еще куда-то… вначале катили на троллейбусе по бушующему проспекту, потом шлепали по лужам на своих двоих, словно заблудшие, среди анархии звуков и света… и все говорили о литературе, о весне и женщинах…
Беззаветный друг мой Константин Сергиенко на фотографии тискает сразу трех девиц, четвертая сзади обнимает его… Понятно, Сергиенко сияет от счастья и смотрит на зрителей невинными глазами. Такой взгляд может иметь или святой или притворщик прохиндей.
Мне никак не верится, что Сергиенко уже нет. Никак не верится. Иногда зайду в ЦДЛ, возьму рюмку водки, думаю — вот сейчас он войдет в неизменной синей кепке, с дурацкой спортивной сумкой через плечо, в которой позвякивают бутылки вина, и с ним — его великолепный «зверинец»: Кролики, Барсики, Медвежата — так он называл своих подружек. Часто со «зверинцем» входили длинноволосые молодые поэты или старый друг Юрий Деверц, или кто-нибудь из иностранцев. У Сергиенко было невероятное количество знакомых. Общительный и открытый, он обладал каким-то магнетизмом — притягивал к себе, объединял самых разных людей — рядом с ним всегда была праздничная атмосфера.
За последние годы я потерял немало друзей. Одни умерли от болезней, другие — от выпивок, на третьих навалились неприятности, и они не выдержали нагрузок. Но Сергиенко! Его внезапная смерть (от воспаления легких) не умещается в голове. Здоровяк, красавец, бывший волейболист и конькобежец, золотой медалист школы и отличник факультета журналистики, жизнелюб, говорун и непоседа, он вечно спешил (не ходил, а бегал), и каждый вечер обзванивал знакомых, сколачивал компании… Из ЦДЛ всех тащил в столовую при консерватории, где его уже ждали юные музыканты, из столовой в кафе своей приятельницы Ирины Паперной (заведение называлось «Кризис жанра»), из кафе в мастерские художников… И так до утра, почти ежедневно! Он, кутила, мог куролесить несколько суток подряд и, похоже, совершенно не нуждался в отдыхе — такой накал души. Сергиенко был совой. По ночам звонил не только возлюбленным, но и приятелям — просто поболтать. Потом спал до двух дня (мог дрыхнуть и до четырех). Не дай бог позвонить ему раньше:
— Ты что, не знаешь, я до двух сплю?! Встану, сам позвоню, — и швырял трубку, чурбан.
