Естественно, любимыми праздниками Сергиенко были «Лицейский день» и «День святого Валентина»; к ним он, пустая голова, готовился со всей серьезностью: и девицам, и друзьям писал «Валентинки» (альбомные стихи) — разводил слюнявую бодягу и потом с неделю взахлеб болтал, как весело провел время, но по сути, никто иной, как Сергиенко возобновил эти праздники (да еще один восточный — «День долгих поцелуев» и еще какую-то ерунду) — так что, молодежь должна на него молиться. Именно Сергиенко организовывал у поэта М. Айзенберга салонные «понедельники» — литературные посиделки — к ним тоже готовился, писал пасквили под псевдонимом Константин Собакин.
Как известно, до бесконечности можно смотреть только на огонь, воду и тех, кто работает, но я думаю, не только на это. К примеру, в детстве я мог без конца смотреть на трюки Тарзана, в юности, с щемящей завистью, — на студентов, а сейчас, вспоминая и подытоживая свою жизнь, — на старые фотографии. Сергиенко до бесконечности мог пялиться на женщин (и, довольно долго, на себя в зеркало). Он был просто помешан на девицах — не пропускал ни одной (кадрил их на выставках, в библиотеках, и разговаривая с какой-либо из особ, представлял, как будет с ней спать на одной подушке), даже увивался вокруг «нимфеток» (моих учениц). Это было какое-то идиотское самоутверждение за счет малолеток, я называл его и Деверца, с которым они частенько «работали на пару», «пи…страдателями». Мазнин называл их идиотами, а его жена деликатно — своеобразными.
Бывало, Сергиенко сидит в окружении девиц, ведет глупую утомительную болтовню (при этом, его сердце прямо разрывается от счастья); когда я подхожу, начинает нас знакомить. Я представляюсь:
— Дядя Леня.
Он сразу петушился:
— Ты спятил! Ну, ты во-още даешь! Совсем ничего не шурупишь. Какой дядя Леня?! Ленечка!
Не раз я спорил с ним, слабоумным, до хрипоты, доказывал, что мне неинтересны его «карамельки», что легко одурачивать девчонок, но попробуй приударить за зрелой женщиной, попробуй ее опутать в роман.
— Дурак! — кипятился Сергиенко. — Ты меня поражаешь! Это с твоими бабами не интересно, они все старухи. Тошно смотреть!
— Не болтай чепуху! — обижался я.
— Тошно!.. А для моих девиц я и воспитатель, и друг, и у нас любовь конечно (я-то знал — если бы не сексуальные влечения к этим девицам, черта с два он занимался бы педагогической деятельностью; почему-то эта его деятельность распространялась лишь на симпатичных особ и быстро угасала, как только он добивался своего). Мои девицы — мои цветы, я их выращиваю. И они персонажи моих книг. Ты почитай «Дни поздней осени». Это ж во-още лучшая книга о любви (действительно, в повести было много его личного).
— Пробовал читать, — кривился я. — Слюни и сопли. «Овраг» — другое дело. Выше ты пока не поднялся.
— Ничего ты не понимаешь! Девицы со всей страны завалили редакцию письмами.
Это было правдой. А поскольку я не принимал ни кумиров, ни музыки современной молодежи, мне не нравилась его среда, где он, в самом деле, не только крутил романы, но и черпал материал для работы. Я советовал ему, помешанному, устроиться учителем в женскую гимназию:
— …Там уж развернешься, если тебя не упекут за решетку.
Кстати, недавно в изостудию пришла моя бывшая ученица, семнадцатилетняя барышня. Напомнив о себе, она сказала:
— …Я знаю, вы были другом Константина Константиновича. Расскажите о нем поподробней. Я написала пьесу по всему его творчеству(?). По-моему, он гениальный писатель.
Такой исчерпывающий взгляд. «Писательница» обещала пригласить меня на премьеру, когда поставят ее пьесу.
Однажды Новый год я встречал в одиночестве, вернее со своими собаками. Вскоре после полуночи позвонил Сергиенко, и уговорил меня приехать на Ленинский проспект, сказал «компания классная, ждем тебя». Когда я приехал, он, симпатяга, полулежал на диване, изображая шаха в гареме: одна девица гладила его виски, другая массировала руку, третья чесала пятки, четвертая перед ним танцевала, пятая подносила вино и смотрела ему в глаза с обожанием. Сергиенко прямо захлебывался славой любовника-воспитателя (только что не мурлыкал — попросту выглядел, как лучезарный дурак); похоже, его белоснежная мечта (жить одновременно с несколькими девицами) осуществилась. Но главное, он, остолоп, всем своим видом пытался вызвать у меня острую зависть. В той компании были еще две-три девицы и два каких-то смурных парня, и музыка из трех нот, и пустые разговоры: «наша тусовка, крутой прикид, понты…». Я выдержал минут пятнадцать и попрощался; мне вслед Сергиенко отпустил целый водопад оскорблений: от дурака и тупицы до полоумного законченного кретина (при этом его компания захлебывалась от восторга). А я, в свою очередь, думая о нем, пришел к выводу, что талант и ум — разные вещи.
В таком же окружении я встретил Сергиенко в Планерском.
— Кого я вижу! Во-още! — заликовал он, подбежал, обнял: — Пойдем с нами. У нас классная компания, жуть, как интересно!
— С тобой хоть куда, но без этих ребят, — буркнул я.
