И тут же обрушились удары. Тулиу почувствовал, как его толкнули на середину комнаты в круг, образованный агентами, и на него со всех сторон посыпались пинки, удары, пощечины. Он мотался из стороны в сторону, падал, его заставляли встать, а перед глазами мелькали то чье-то перекошенное от злобы лицо, то нога, то зеленый ковер, то кулак, то опять чье-то лицо, а в ушах у него неразборчиво звучали слова, оскорбления, угрозы, крики, глухие звуки ударов.
Тот, что сидел за столом, поднялся и стоял перед ним, сложив на груди волосатые руки, на одной из которых поблескивали массивные часы с золотым браслетом. Тулиу с трудом дышал и стоял согнувшись, глаза его заплыли, а губы вспухли, и он то и дело глотал кровь, накапливавшуюся во рту.
— Ты только скажи, с кем ты работал на «Сикеле». Больше нам от тебя ничего не нужно, скажи, и мы оставим тебя в покое.
Тулиу отказался говорить, и избиение продолжалось.
В пять утра ему на мгновение дали отдышаться и принесли стакан воды. Конвульсивно вздрагивая и проливая, Тулиу жадно пил, и вода, казалось, возвращает его из кошмара в прежнюю прекрасную жизнь. Он годы бы отдал, чтобы не возвращаться в только что пережитый ад и пить, пить не спеша, глоток за глотком, свежую воду.
Следователь снова сидел за столом.
— Ну вот, — сказал он мягким, дружеским голосом, — чтобы покончить со всем этим, скажи, кто там был вместе с тобой, и все будет в порядке. И никто тебя больше не тронет.
Он взял карандаш и приготовился писать.
Едва слышным голосом Тулиу назвал пять имен. Следователь быстро записал их. Но когда Тулиу думал, что теперь сможет идти спать и забыть обо всем, его заставили встать, и снова на него посыпались яростные удары. Следователь теперь хохотал ему в лицо и орал как одержимый.
— Ты за дураков нас принимаешь? Или скажешь, кто входит в бюро, или убьем, собака!
Этим утром и в следующие дни Тулиу назвал имена Перейры и Жерониму. Еще он сказал, что Гашпар — член бюро. И еще — что избирательный список в профсоюз был подготовлен компартией. И еще сказал, что был на одном заседании забастовочного комитета и что вместе с Перейрой туда пришел представитель партии, а потом, как он понял, они ушли вместе с Перейрой к нему домой. И еще он назвал пять фамилий с «Сикола». Он сказал все, что знал. Единственный, кого он не упомянул, был Висенти. Нет, Тулиу вовсе не собирался скрывать это имя. Как это ни странно, он попросту о нем забыл.
Но хоть он и говорил, его на допросах не щадили, избивали снова и снова. Даже когда он говорил правду, но она не соответствовала тому, что было известно ПИДЕ, его опять били. Его били за то, что он молчал, били за то, что обманывал, и били за то, что говорил правду.
— Нет, это не так, — спокойно заявил Жерониму следователю. — Уже давно я отошел от политики.
— Не мы это говорим, — сказал следователь, повторив свое излюбленное выражение. — Твои товарищи нам рассказали.
— Пусть повторят в моем присутствии, — сказал Жерониму с презрительным выражением лица, разглядывая пальцы следователя с массивными кольцами. — Тогда мы увидим, кто говорит правду.
— Ну, мы тебе не доставим этого удовольствия. Вот ты упираешься, но ведь мы добьемся, чтоб ты заговорил.
— Угрожаете? — спокойно спросил Жерониму.
— Нет, это не угроза. — Следователь заставил себя улыбнуться. — Полиция ни с кем плохо не обращается, и ты это знаешь. Мы используем научные методы допроса. — И его улыбка стала зловещей.
— Давайте говорить откровенно, — начал Жерониму медленно и спокойно. — Вы уже не ребенок, и я тоже. Вы знаете, что меня арестовывали и два раза я испытывал на себе эти научные методы, о которых вы говорите. — Голос Жерониму не изменился, даже когда он произносил слово «научные». — И вы знаете, что в отношении меня это было бесполезно. Я три месяца провел между жизнью и смертью в карцере, месяц в госпитале, но это было бесполезно.
Он остановился и подождал, пока следователь раздавит в пепельнице окурок. Потом продолжал:
— И у вас нет оснований предполагать, что сейчас от этого будет толк. Нет, не будет. А теперь делайте что хотите.
Следователь ничего не ответил. Он несколько долгих минут смотрел на Жерониму, потом встал, подошел к окну, где стоял другой агент, сказал ему что-то и сел на место. Тот вышел, а следователь с издевкой смотрел на Жерониму.
— Кстати, — вдруг сказал Жерониму, как если бы предыдущий разговор был вполне закончен, — вы бы там сказали, чтобы давали поесть что-нибудь поприличнее. Фасоль сегодня была недоваренная, а суп — как пойло.
В глазах следователя загорелись недобрые огоньки.
— А больше ты ничего не хочешь? — спросил он с глумливой улыбкой, и щека его начала дергаться.
— Нет, — тем же спокойным голосом ответил Жерониму, делая вид, что не замечает реакции следователя и что всерьез принял его вопрос. — Больше пока ничего.
Жерониму отправили в карцер и вызвали на допрос только через месяц. Ему задали несколько формальных вопросов, а он отрицал все обвинения.
