Поскольку из показаний Тулиу выяснилось, что квартира Перейры использовалась как партийная явка, туда была направлена специальная группа. Когда брали Гашпара, Тулиу, Жерониму и других рабочих с «Сикола», то посылали к ним домой двух-трех агентов. Дом же, в котором жил Перейра, окружили десятка два агентов, а когда было за полночь, они вломились в квартиру. Ясно было, что они рассчитывали застать здесь еще кого-то, потому что тотчас побежали по всем комнатам. Потом спросили, кому Перейры хотят оставить квартиру. Услышав, что неподалеку живет сестра хозяина, они тотчас послали за ней.
— Нам нужно обыскать дом, — объяснил старший. — Но мы хотим сделать это только в присутствии человека, которому вы доверяете. Мы не хотим, чтобы потом говорили, что не хватает каких-нибудь вещей.
И они увели Перейру и Консейсон, на руках у которой был ребенок. Они пытались заставить ее передать малыша на попечение родственников, но Консейсон, при появлении полиции взявшая ребенка на руки, наотрез отказалась с ним расстаться.
Когда наутро Консейсон вызвали на первый допрос, следователь долго и красноречиво говорил ей, что все они прекрасно понимают ее положение, ее желание помочь своему законному мужу (он два или три раза повторил: «законному») и что такое поведение только делает ей честь. Им было очень неприятно арестовывать честную женщину, тем более с грудным ребенком. Поэтому они хотят поскорее закончить это дело и отпустить ее домой. Сам Перейра также не должен пробыть здесь долго, сказали ей. Вот что от нее требуется: в полиции известно, что к ним в дом приходили чужие люди. Необходимо знать, кто это был, когда они обычно и как появлялись.
— Вы скажете нам это и через десять минут будете свободны, — заключил следователь. — К тому же я уверен, что ни вы, ни ваш законный муж не придавали этим визитам какого-то особенного значения. Если бы отдавали себе в этом отчет, тогда другое дело, я бы с вами по-другому разговаривал. Так давайте же поскорее разберемся в этом.
— Я не понимаю, что вы хотите этим сказать, — сказала Консейсон. — Все, что вы мне говорите, мне непонятно.
Следователь молча посмотрел на нее.
— Вы очень взволнованы, — сказал он наконец и поднялся. — Ну ничего, мы с вами попозже поговорим.
Он подошел к двери, сказал что-то человеку, стоявшему в коридоре, потом пошел обратно.
— Если вам что-нибудь нужно, — сказал он, остановившись посередине комнаты, — для ребенка, например, то вы не стесняйтесь, скажите нам. Мы не такие страшные, как о нас говорят.
— Да, нужно, — сказала Консейсон срывающимся голосом. Раскрыв покрывало, она показала ему мокрые пеленки, в которые был завернут ее сын. — Мне нужно ежедневно стирать пеленки и одежду.
— Хорошенький мальчик, — сказал следователь и, улыбаясь, наклонился над ним.
Консейсон молниеносным движением, как наседка, защищающая птенца от коршуна, завернула ребенка.
— Ваша просьба будет выполнена, — произнес следователь, как будто не замечая поведения Консейсон. — Сейчас я оставляю вас, а вы хорошенько подумайте. Десять минут — и вы свободны.
После обеда ее снова вызвали.
— Вам дали, что вы просили? — с порога спросил следователь, стараясь выглядеть радушным и улыбаясь младенцу, сидевшему на коленях у Консейсон.
— Дали, — ответила она, загораживая мальчика, которого собирался погладить следователь.
И действительно, только она расположилась в камере, как к ней пришли и отвели ее в умывальник, где она выстирала пеленки и развесила их сушиться на солнце у окна.
— Ну так что вы скажете? — улыбаясь, спросил следователь.
Он имел в виду свой прежний вопрос и нежелание Консейсон отвечать. Однако она притворилась, что не понимает.
— А то хочу сказать, что темная камера — это не место для женщины с ребенком такого возраста.
— Хотите отправить ребенка домой?
— Нет, хочу, чтобы меня поместили куда-нибудь, где посветлее.
— Ну, в этом нет необходимости, — сказал следователь после паузы. — Если вам что и нужно, так это спокойно отправиться домой.
Он замолчал, потом протянул ребенку цветной карандаш и стал смотреть, как он им играет.
— Итак?
— Я не понимаю, что вы хотите сказать.
Следователь откинулся на спинку стула, глубоко вздохнул и опять начал улыбаться, как бы извиняясь за свое нетерпение.
— Понимаете, очень хорошо понимаете. Итак, когда к вам должен был снова прийти ваш друг?
— Какой друг? — спросила Консейсон, решившая, что следователь намекает на Друга, которого они так называли только вдвоем с Перейрой. Она была поражена, откуда об этом знает полиция.
— Вы вот притворяетесь, а ведь полиции все известно, — сказал следователь, не понявший, что взволновало Консейсон. — Полиции все известно.
И он снова и снова задавал одни и те же вопросы, все время улыбаясь ребенку и не реагируя на враждебный тон Консейсон.
— Можете идти, — сказал он наконец. — Вы ответите мне на эти вопросы, и я дам вам камеру с большим окном, чтобы ваш сынишка чувствовал себя повольготней.
