— Нет, прошу. Когда закончите, найдете меня в баре напротив. — И я направился по проходу к дверям, минуя всех родственников — числом пятнадцать.
Они внимательно прислушивались к нашему объяснению, а когда я шел мимо, все так и впились в меня глазами.
Я пропустил уже три стаканчика виски, когда в баре появился Сандстрем; заплатил еще за один, молча положил руку мне на плечо, помедлил.
— Всем им нравится, — объявил он, — семье. Они считают, что эта пьеса привлечет внимание публики; не видят в ней ничего плохого. И я с ними целиком согласен.
— Конечно! — вырвалось у меня, хоть я понятия не имел, к чему это слово относится.
— Мне кажется, Роберт, в свете того, что вы мне сказали, я могу прийти к выводу: вам сейчас уже не нравится моя пьеса.
Я встряхнул ледяные кубики в стакане.
— Мне стало понятно одно — вы не понимаете эту пьесу. Но это вполне естественно, Роберт. Вы слишком молодой режиссер для такой пьесы.
— Само собой, — согласился я.
— В таком случае, если вы не возражаете, я готов освободить вас от необходимости ставить ее на сцене.
— И кто же будет ее ставить?
— Я сам. В конце концов все, о чем рассказано в ней, произошло со мной. И я знаю, как это происходило.
— Ага! — Я вспомнил, что в его блокноте не сделано ни одной записи, ни одного замечания. — Я верну вам все оставшиеся у меня деньги.
— Половину, — сказал Сандстрем. — Мы с женой все обсудили и решили, что вы вернете нам только половину. Разве это не справедливо?
— Вполне, — ответил я. — Остается только надеяться, что «Это случилось в Рочестере» получит Пулитцеровскую премию.
— Благодарю вас, Роберт. Обязательно приезжайте к нам в Нью-Джерси.
— Непременно. — Я помахал ему на прощание и остался в баре.
А он вернулся в театр — к членам своей семьи, к актрисе, игравшей главную героиню и сидевшей, как свинцовый шкаф, на сцене, к пьесе, которую вынашивал целых двадцать лет.
Все рецензии на спектакль оказались хуже некуда. «Таймс» напечатала очень коротенькую: «Вчера состоялась премьера пьесы „Это случилось в Рочестере“ в театре Джэксона. Она написана и поставлена Леоном Сандстремом, выступившим и в роли продюсера». Все, больше ничего, — самая благожелательная из всех рецензий.
Смотреть пьесу я не пошел и не видел Сандстрема недели две. Встретил я его на Бродвее — он брел как старик, небритый, и, к своему великому удивлению, я заметил седину у него в бороде; нес на себе два рекламных щита — стал «бутербродом».
«Непременно посмотрите „Это случилось в Рочестере“! — значилось на первом, у него на груди. — Абсолютно правдивая история»; «Сейчас идет на сцене театра Джэксона», — было написано на втором, на спине. Сандстрем сам заметил меня — пришлось остановиться.
— Хэлло, Роберт! — поприветствовал он меня без улыбки.
— Хэлло! — поздоровался я.
— Как вы считаете, Роберт, такая реклама поможет?
— Разумеется.
— Вот эти два щита. Заманят они народ в театр? Помогут ли людям понять, что такое реальная, правдивая история?
— Конечно, конечно.
— Критики ничего не понимают. — Он покачал головой, и мне бросилось в глаза, что в нем не осталось и следа прежней детскости. — Представили все так, будто то, что я написал, просто невозможно. Ну, я им всем послал письма, — не желают верить, что все это на самом деле случилось со мной. Могу даже познакомить их с этой девушкой. Правда, она давно уже замужем и у нее трое детей; живет в Рочестере. У вас есть сигаретка, Роберт?
Я дал ему сигарету, зажег ее для него.
— Пьеса шла две недели. Кое-кто ее посмотрел, и им очень понравилось. Увидели, что такое реальная жизнь. А критики — это люди нереальные. За две недели мне пришлось выложить восемь тысяч долларов. Продал дом, машину. — Он горестно вздохнул. — Мне казалось, что повсюду побежит молва, что эта пьеса — о подлинной жизненной ситуации.
Сандстрем помолчал, потом сообщил:
— Я собираюсь вернуться к своей прежней профессии фокусника, если только появится возможность и мне удастся взять удачный старт. Но вся беда в том, что в наши дни спрос на фокусников очень невелик, да и руки у меня уже не такие крепкие, как раньше. Мне так хочется отложить сколько потребуется и написать другую пьесу. — За все время нашего разговора он не улыбнулся ни разу. — Не могу ли я стрельнуть у вас парочку-троечку сигарет, Роберт?
Я отдал ему оставшуюся пачку.
— Почему бы вам не прийти и не посмотреть мою пьесу? Я дам вам контрамарку.
— Благодарю вас.
— Не за что. Приходите-ка лучше сегодня. Сегодня вечером последний спектакль: у меня больше нет денег, чтобы продолжать его играть, и члены моей семьи отдали все, что у них было. — И снова тяжко вздохнул. — Наверно, я ничего не смыслю в театре. Ну, я пойду. Пусть мою рекламу заметит как можно больше народу.
— Хорошая мысль.
— А неплохая реклама, что скажете?
— Очень хорошая.
— Потому что на ней — правда. — И зашагал по Бродвею, поправляя на плечах лямки щитов.
Что касается меня, то я до сих пор так и не нашел другой работы.
