— Я сама знаю, чему его учить, — отрезала она. — И ни в какой садик он не пойдет!
— Это не вам решать, — отрубил он. — И вообще, — закричал он вдруг, — я сыт по горло вашими молитвами, болтовней о боге, вашими сновиденьями и общением с мертвыми, слышите, с меня уже хватит! Вы отравляете жизнь всем окружающим, не отравляйте ее хотя бы ребенку!
Он замолчал, чувствуя, как кровь бросилась в голову.
Воцарилась тишина. Старуха смотрела на него с изумлением.
— Или вы поймете, или… — добавил он, но это уже вовсе не походило на ультиматум.
— Или? — встрепенулась теща.
— Или мы уйдем от вас, — выпалил он залпом, потому что ничего определенного ему не пришло в голову. — И вы больше не увидите ребенка.
По ее ошеломленному взгляду он понял, что угодил в точку.
— Веноуш, — чуть не плача, обратилась она к мужу, который что-то жевал, просматривая газету, — ты слышишь, Веноуш, он собирается отнять у нас Павлинку. Да брось ты читать, скажи что-нибудь!
Тесть поднял глаза и, покачав головой, произнес примирительно:
— Ну, наверное, все не так уж плохо.
— И это плата за мою доброту, — всхлипывала старуха, — еще и оскорблений дождусь. Я всегда говорила, что нас постигнет несчастье, и вот, пожалуйста. Он бы всех нас хотел извести, сжить со свету, о я, несчастная.
Не в силах больше слушать ее сетований, он повернулся и ушел.
Продолжение последовало вечером, когда вернулась Павлина и выслушала мать.
— Если не попросишь прощения у мамы, ко мне не подходи.
— Боже мой, Павлина, разве ты не понимаешь, что нам лучше жить одним? Да разве мы с тобой до сих пор жили?
— Если не нравится, можешь катиться на все четыре стороны, никто не держит тебя, — повела плечами Павлина.
На следующий день он пошел в жилотдел. Вернулся с бланком для заявления на квартиру. Казалось, Павлина одумалась, потому что они вместе его заполнили. Однако он продолжал пожинать плоды того, что не попросил у матери прощения. Заходя время от времени в жилотдел, он слышал, что квартир нет и что его жилищные условия не так уж плохи.
— Заходите, — приглашали его, — а больше пока мы вам ничего обещать не можем.
Он заходил и не отчаивался, руководствуясь принципом: терпение и труд все перетрут.
Павлина по-прежнему не подпускала его к себе, а теща сразу же уходила, как только он возвращался домой.
Однажды, как раз в день зарплаты, к нему подошла заведующая библиотекой с просьбой, не примет ли он участие в подарке для коллеги М., она уходит на пенсию. Он охотно внес свою долю, а когда часы пробили четыре, как обычно, собрался домой. Но его не отпустили, заставили сесть за праздничный стол, где стояли блюдо с бутербродами и две бутылки шиповникового вина — гордость пани М.
Его коллеги, стремясь придать событию торжественность, возродили добрую старую традицию праздников, и, таким образом, он, волей-неволей, вынужден был остаться. Он не жалел об этом, потому что получше узнал этих добрых людей, и ему было славно среди них.
Он уходил, когда должна была появиться следующая бутылка, а кто-то несмело затянул «Будем петь по кругу…». Он уходил, а сердце его переполняла любовь к любому встречному, он истосковался по дружеским отношениям и ощущал потребность довериться кому-то. Подобное состояние он испытывал только однажды, когда они выпивали по случаю окончания школы, и потом ему было плохо.
По вечернему городу он шел к остановке автобуса, который должен был отвезти его к домику с садом, где его ожидает… Эх…
Кое-где в домах уже зажглись огни, окна жилотдела светились тоже, и это напомнило ему, что сегодня среда, приемный день, а поскольку он был навеселе, то решился зайти туда, ведь нельзя же до бесконечности отказывать, вдруг как раз сегодня ему сообщат что-нибудь приятное. Он вообразил себе торжественную сцену вручения ордеров и т. д.; как он подхватывает Павлину, как переносит ее через порог их нового дома. Не важно, что они уже несколько лет женаты, короче говоря, они все начнут сначала, с самого начала.
— Девушка, вы забыли очки.
И она улыбнется.
— Ну ты и даешь.
Но уже на лестнице вся его решимость улетучилась; ее сменила меланхолия, он чувствовал себя разбитым и хотел было уйти. Но все-таки заставил себя подняться на этаж и встретился с секретаршей, которая уже собиралась домой. Он никогда не обращал на нее внимания, но она помнила его и сказала:
— Куда вы, здесь уже никого нет, ступайте домой, — но, увидев его непонимающий взгляд, добавила: — Правда…
У него не было причин не верить ей, он повернулся, чтобы уйти, она заметила его неуверенность, побледневшее лицо и, видимо, посочувствовала, потому что спросила:
— Вам нехорошо?
И сразу же начала хлопотать, повела к себе, пообещав сварить ему кофе. До него доносились его собственные слова: «Я не могу, мне нельзя, я должен», но он позволил вести себя, впрочем, она жила неподалеку, через минуту он вернется.
