Доброе слово полностью

Бо́льшую часть времени он проводил на кушетке, смотрел в потолок и курил. А поскольку все еще оставался мечтателем, — он мечтал.

Только с некоторых пор он не включал радио.

Боялся…

Франтишек Скорунка, «Желание жить», 1975.

Перевод А. Машковой.

Родился 10 июля 1928 года в Зашове, район Всетин.

По профессии я горняк. В шестидесятых годах начал публиковать в газетах и журналах фельетоны и рассказы, а также репортажи «Из зала суда» в районной и областной печати. Редактировал заводскую газету, не оставляя основной работы. Первая моя большая публикация — сборник рассказов «Не любить — не карается законом» была издана в «Среднечешском издательстве» (1968). Далее следует сборник рассказов «Песенки на тему» — издательство «Млада фронта» (1975), балладическая новелла об оккупации Валашска «Как надо умирать», «Чехословацкий писатель» (1975) и сборник рассказов о жизни горняков — «Фигурки из угольной пыли», «Млада фронта» (1976).

В 1979 году был издан («Чехословацкий писатель») роман о судьбах людей из угольного края центральной Чехии «Кому принадлежит время» — действие происходит в двадцатые — шестидесятые годы нашего столетия. В том же году я отдал тому же издательству рукопись сборника рассказов «Звезды над Сусличьей долиной» и «Среднечешскому издательству» — новеллу «Вид на город». Сотрудничаю с журналами «Литерарни месичник», «Творба» и газетой «Праце» (рассказы, фельетоны, репортажи).

Дядя Ондржей был лишь на два года старше моего отца, но умер раньше, чем моя память смогла удержать хоть какие-то воспоминания о нем. Все, что мне известно, я знаю только со слов отца. А чего не знал отец, о том рассказал мне товарищ Чермак, горняк-пенсионер, переживший те давние события.

Этим своим братом отец гордился больше, чем другими, а их у него было немало. Он рос в то время, когда восемь детей в шахтерской семье считалось делом обычным.

Пока мой отец и остальные его братья жили привычной для того времени шахтерской жизнью — боролись с судьбой и с шахтой, оказывались под валами, помирали от увечий и болезней или доживали свой век на пособие, — дядя Ондржей жил и умер так, что его жизнь и смерть навсегда сохранились в памяти людей, знавших его, овеянные дыханием того героизма, который когда-то творил историю и нашу современность.

Это была совсем иная гордость, нежели та, что испытывал папаша, когда я получил диплом об окончании техникума. Она была и глубже и значительнее, словно отец сожалел, что сам так никогда и не смог подняться выше стремления заставить шахту обеспечить семье пропитание. А позднее, когда заботы о хлебе насущном отошли на второй план, появились другие: как бы спустить по пивным небывалый излишек.

О дяде Ондржее отец рассказывал много позже, уйдя на пенсию. С пристрастием к подробностям, свойственным старым людям, которые помнят давно прошедшие события и забывают, погасили ли они минуту назад свет в кладовке, он возвращался к временам своего детства, и его рассказ неизменно переходил на Ондржея, старшего брата, родившегося в начале столетия.

Я слушал эти легенды с преступной невнимательностью зеленого юнца, единственной заботой которого были благоволение девчат и успехи в спорте. Для меня это были истории о тридесятом царстве, хотя вдова дяди Ондржея, тетя Йозефка, до сих пор жила в шахтерском поселке Хабешовне. Виделись мы с ней редко, она как-то не прижилась в нашей семье, хотя провела у нас всю войну. Эта застенчивая недотрога пришлась не по вкусу моей шумной и энергичной мамочке.

Только этим частым повторениям я обязан тем, что сегодня вообще хоть что-то знаю о своем дяде Ондржее.