— Люди! Людям наплевать, кто приносит газеты, — взорвался Гаек.
— А вот и не так. Вовсе не наплевать. Потому что любую работу можно делать, по меньшей мере, двумя способами: либо хорошо, либо плохо. Даже самую обычную.
Опять зазвонил телефон.
— Да, — сказал почтмейстер, подняв трубку.
— Для кого? — переспросил он, и голос его изменился. — Ясно, сейчас приму. Секундочку! — Он схватил телеграфный бланк. — Так, давай, — снова бросил он в трубку.
А Гаек тем временем продолжал:
— Люди всегда думают только о себе. До других им дела нет. Вот и я теперь буду поступать так же. Никаких тебе билетов спортлото, никаких бандеролей, никаких одолжений, в общем ничего такого. Баста!
— Так, порядок, — ответил почтмейстер в трубку. — Да, конечно… спасибо, и тебя с наступающим.
Потом он переключил штифт на центральном пульте и набрал номер. Посмотрев на Гаека, сказал:
— Что-то не отвечает…
— А вы что, звоните в эту Обираловку?
— В Самоты. Пока еще эта деревня называется так.
— Не дозвонитесь вы туда, потому что за деревней на холме порваны провода.
— Провода?
— Да. Там упало дерево.
— Вот это уж совсем некстати, — проговорил почтмейстер и положил трубку. — Совсем, брат, ни к чему.
— А что такое?
— Телеграмма… Вондраковой… Из больницы… — Он в упор посмотрел на Гаека. — Что же с ней делать?
— Не знаю, что вы с ней будете делать, — отрезал Гаек, — я свое отработал и пойду домой.
Он начал натягивать шинель.
Почтмейстер стремительно выбежал на деревенскую площадь, где бушевала метель. И хотя стены домов сдерживали немного порывы ветра, почтмейстер с трудом продвигался в нужном направлении. Пробиваясь сквозь снежную завесу, он не переставал думать о Гаеке. Перед глазами стояло его сердитое лицо, и почтмейстеру было грустно, Наконец, он увидел освещенное окно.
Тракторист Ржегак был несколько удивлен, распознав в снеговике, настойчиво требовавшем впустить его в дом, почтмейстера.
— Что скажете хорошенького? — спросил он, предчувствуя, что ничего «хорошенького» он не услышит.
— Да вот пришел спросить, не отвезешь ли в Самоты.
— Я?! — ужаснулся Ржегак. — Что это вы надумали?
— Нужно вручить телеграмму.
— Прямо сейчас? — опять задал вопрос Ржегак, чтобы затянуть разговор. Про себя он уже решил, что никуда он не поедет, и теперь лихорадочно подыскивал подходящий повод, чтобы убедить почтмейстера, что ехать он не может вовсе не потому, что ему не хочется, а в силу объективных и веских обстоятельств.
— Даже если ты поедешь на самой малой скорости, часа через два мы вернемся.
— Но у меня нет цепей, — возразил Ржегак, — без цепей по такому снегу с места не сдвинешься. Знаете, какая у меня лысая резина на колесах. Да, честно говоря, я бы и с цепями не рискнул. А знаете, какие заносы в горах? Да, вот если бы гусеничный трактор. Он, пожалуй, прошел бы. Если дело не терпит, идите к Малеку.
С тех пор как от него ушла жена, Малек жил совсем один в ветхой лачуге на краю деревни. И с тех самых пор почтмейстер к нему не заглядывал и теперь убедился, что изнутри изба выглядит так же неприглядно, как и снаружи. С потолка кухни на перекрученном проводе свисала голая лампочка. Возле остывшей плиты — деревянный чурбан с воткнутым в него топором. Замызганный пол, расшатанная железная кровать, обшарпанный буфет с раскрытыми створками и выбитыми стеклами, два стула, стол. На одном из стульев, облокотись рукой о стол и уронив на нее голову, сидел Малек. Другая его рука плетью свисала вдоль тела. По полу были рассыпаны осколки стакана, и валялась пустая бутылка.
Постояв минуту, почтмейстер подошел к столу, взял Малека за воротник и встряхнул его. Это пришлось повторить несколько раз, прежде чем Малек разомкнул глаза. Казалось, для этого требуются огромные усилия. Наконец, тракторист признал почтмейстера. На лице появилась пьяная ухмылка.
— Я-аа несу-уу ва-ам газеты-ыы, слышите-ее, — начал он кривляться. Потом попытался встать, но, не удержавшись на ногах, снова плюхнулся на стул и смолк. Тогда почтмейстер обхватил его за плечи и дотащил до измятой постели.
Когда спустя несколько минут почтмейстер появился на пороге, прошел к жарко натопленной кухне в доме Матвияка, тот искренне обрадовался.
— Пришел-таки! — воскликнул он, вскакивая из-за стола. — Образумился наконец. А то под Новый год сидеть одному, да где это, брат, видано? Ну, проходи, проходи. Раздевайся. Вот знакомься — шурин, это — свояченица, а это — наш почтмейстер, — представлял их Матвияк по очереди.
— Погоди, — сказал почтмейстер, когда Матвияк хотел взять из его рук шапку, — я не на ужин пришел.
— Да вы нам не помешаете, — улыбнулась жена Матвияка.
— Нужно бы съездить в Самоты, — произнес почтмейстер.
— Случилось что-нибудь?
— Телеграмма поступила. На имя Вондраковой. Это та, у которой муж в больнице.
— И что?!
— Ему лучше. Кризис миновал.
— А я-то уж перепугалась, думала, стряслось что-нибудь, — проговорила Матвиякова.
— Телефон не работает. Нужно ехать.
— Ладно, — согласился Матвияк, — как поутихнет малость, я туда съезжу.
— Я хотел сказать… — почтмейстер запнулся, — я хотел сказать, нужно сейчас ехать. Передать ей. Она так мучается.
