Стоял еще только сентябрь, но из-за нынешней засухи природа с нетерпением ожидала прихода зимы в отчаянной надежде на то, что мороз и снег помогут ей выжить. Дул легкий сухой ветер, и с берез осыпались увядшие листья. Рыжели шапки каштанов. В кронах тополей, дубов и лип появлялись гнезда засохших листьев. Теплые струи воздуха раньше обычного увлекали их к земле. Они ложились на твердую, иссохшую дорогу и вздыхали под ногами прохожих.
Муж и жена шли рощей, которая благоухала на солнце всеми ароматами осени. Жена ступала на груды листьев как бы сверху, осторожно, боясь поднять пыль. Муж, плетясь следом за ней, ворошил листья и вздымал облака пыли, в которой серели края его темных вельветовых брюк. Оба издалека, из самого города тащили сумки с покупками. Они опоздали на дневной автобус, а следующий отходил только вечером. Так долго они ждать не могли.
Жена прокладывала дорогу, опустив голову. Муж смотрел прямо перед собой, на сгорбленную спину жены. Но не воспринимал ее. Он слегка прихрамывал. Два года назад он попал под грузовик. Сломанная кость срослась плохо. Казалось, что он всю жизнь обречен ходить с палкой и что ему не останется ничего иного, как работать сторожем в кооперативе. Но все обошлось не так уж плохо. Он забросил палку. Сперва ему пришлось привыкнуть к своим здоровым ногам и научиться воспринимать их как нечто вполне естественное, потом он стал считать естественной палку, а нынче почти смирился с тем, что до конца дней будет прихрамывать. Смириться с этим представлением было невесело, но когда человеку пятьдесят шесть, то это еще не самое страшное, что с ним может приключиться. По крайней мере, это его немного утешало. Вот его шурин умер, когда ему было пятьдесят два. И умер-то совсем здоровым, если, конечно, так можно выразиться. Просто сел обедать, сложил руки на столе, положил на них голову и — умер. Вот так и преставился, как определяла жена шурина. Сегодня, когда они в городе зашли к ней, она снова повторила это. Она выглядит, как молодая вдова. Наверное, горожане сохраняют молодость дольше, чем деревенские жители. Ярмила — молодая вдова.
Они вышли из рощи на выжженный солнцем, пожелтевший луг. Сушь вокруг была безжалостна и сокрушительна. Муж и жена выросли в деревне, и недостаток влаги — бедствие, которое постигало природу, — действовал на них куда более удручающе, чем на горожанина, который о нехватке воды узнает, лишь когда, повернув кран в ванной, обнаружит, что она не течет. Это бедствие, однако, длилось уже несколько месяцев и сделалось привычным, — с ним приходилось считаться, но борьба с засухой напоминала уже скорее оборону, которая либо увенчивалась успехом, либо оборачивалась неудачей — в зависимости от возможностей и сил.
Муж ковылял за женой по унылому лугу; его мучила жажда, хотелось закурить, но жена все шла и шла вперед, сквозь сушь, пыль, солнце, тащила свои сумки, волоча тощие ноги все дальше и дальше. Она совсем не походила на свою сестру Ярмилу.
— Ружена, — обратился муж к жене.
Она не расслышала. Ружена часто не слышала его. Он подозревал, что она просто не хочет его слышать. Он подозревал, что порой ей не хочется даже видеть его. Второй раз он уже не решился окликнуть ее. Он был даже рад, что она не услышала. Смелость быстро покидала его. Он ведь не может предложить ей присесть и передохнуть минутку. Он мужчина. Хоть и калека. Хоть хромая нога и болит.
