Он представил себе на месте Ружены Ярмилу. Ярмила, хоть на два года и моложе Ружены, но та наверняка, по крайней мере, уже раза два отдыхала бы дорогой. Еще бы, Ярмила совсем не такая трудяга, вовсе не ломовая лошадь. Ярмила, может, подождала бы и вечерний автобус. А может, и не пошла бы пешком. Подумаешь, какое дело! Руженина птицеферма и его коровник! А что, если бы с ним или с Руженой произошло несчастье? Всегда найдется кто-нибудь, кто тебя заменит, если нет другого выхода. Незаменимых людей нет.
Ярмила отродясь была иная. Той он не побоялся бы сказать: «Поди-ка сюда, давай на минутку присядем и отдохнем». Ярмила вообще никогда не спешит. Она знает, что тому, кто торопится, в конце концов, часто приходится ждать. А нога ноет все сильнее и сильнее. Может, к перемене погоды. Там, над горизонтом, застыло облако. Стоит и стоит, будто прибитое. Кто знает, может, оно сдвинется лишь ночью. Сдвинется, и из него польет дождь. Дождь. Приятно думать о дожде, только это еще больше усиливает жажду. А в сумке, которую он тащит, четыре бутылки лимонада. Каждому внуку по одной. Лимонад — особенный, городской. В деревне сейчас и содовой не купишь. Все выпито. Кроме пива. Проклятые сумки. Все, что в них лежит, Ружена купила для внуков. Едва ощутимый, сладкий запах бананов щекочет в носу. Битый час придется тащить эти сокровища в деревню, а внуки за пять минут все съедят и выпьют. Или разобьют. Как-то он пытался объяснить это Ружене. «Они тебе будто чужие», — ответила она ему. Ну и странное это дело — человеческая любовь: непременно ей нужно проявлять себя в вещах. Чем больше вещей — тем сильнее любовь. Вот так у негров покупают невест. Или наоборот: если у невесты большое приданое, то и любовь она может себе купить.
Да, впереди шагает Ружена, тащит в сумках любовь, которую купила за деньги. И сам он тащится за ней, будто купленная вещь, вещь, приобретенная много лет назад. Потрепанная и вечная вещь.
Он смотрел на Руженину спину, на мелкий белый узорчик по темно-синему фону, на выпирающие лопатки, плоские бедра, теряющиеся под юбкой, на ноги без икр, на ноги, изборожденные вздувшимися венами. И чем дольше он наблюдал за ней, тем больше смотрел на нее, как на предмет. Как на препятствие, которое когда-то возникло на его пути и которое он взвалил себе на плечи, но тем самым не устранил, а лишь сам привязался к нему. Тогда ему было двадцать пять, и следовало бы это препятствие обойти.
— Чего-чего, тебе Ярмилу подавай? — Его отец, сидя у окна старого домика в рабочей колонии, сворачивал цигарку, кухня была так мала, что стоило отцу протянуть руку, и он мог ударить сына. Вместо этого отец покраснел, свернул цигарку и, только сделав первую затяжку, сказал: — Ярмила не получит хозяйство в наследство.
Отец давно умер, а Ружена — собственно, это ведь наследство, доставшееся ему от отца. Вещь, унаследованная после его смерти. Своего отношения, однако, он завещать ему не мог. Люди перетаскивают с места на место разные наследства. Он и не особенно удивлялся отцу. После кризиса, массовых увольнений и забастовок хозяйство казалось отцу чем-то вроде острова спокойствия среди бушующего океана. По крайней мере, всегда будет свой кусок хлеба. Отцовские советы были нехороши тем, что исходили из опыта прошлого, когда все строилось иначе. А отцам, прежде чем советовать, следовало бы думать о будущем. Ведь будущее изрядно меняет старые представления.
Ружена остановилась. Они дошли до реки. У берега видны были обнаженные камни. Уровень воды спал, и теперь обнажились серые камни с затвердевшими морщинами ила.
— Мне хочется отдохнуть, — призналась жена и аккуратно прислонила сумки к стволу тополя. — А ты не присядешь?
Возможность отдыха вторглась в его мысли о прошлом неожиданно. Он буркнул нечто вроде согласия, отложил сумки и тоже опустился на землю возле Ружены.
Вода была в нескольких шагах от них.
— Надо было бы поискать тень, — промолвил он.
— У воды везде прохладно, — возразила она.
Она все знала. Знала, когда нужно отдыхать, где нужно отдыхать, и наверняка знала, сколько времени нужно отдыхать.
Он достал пачку сигарет. Запах рыб и высыхающего ила перебил дым его сигареты.
— А ты никак не можешь без курева, — она поджала губы.
Он непроизвольно ощупывал горлышки бутылок в сумке. Их и в самом деле было четыре.
— Уж не собираешься ли ты выпить воду у внуков? — спросила она.
— Бог с тобой.
— Вечно ты думаешь только о себе.
