Кожаная обивка задымилась. Глядя прямо перед собой, Кроули пошарил левой рукой на соседнем сиденье, нашел «Пророчества» Агнессы Псих и положил к себе на колени, в безопасное место. Жаль, что она этого не предсказала, подумал он[49].
А потом пламя охватило машину.
Он должен был ехать дальше.
На другом конце эстакады был еще один полицейский кордон, не пропускавший машины, направлявшиеся в Лондон. Собравшиеся в кучку полицейские хохотали над новостями, в которых только что сказали, что патрульный на мотоцикле остановил на М6 украденную полицейскую машину и, к своему изумлению, увидел, что за рулем сидит крупный осьминог.
Некоторые полицейские готовы поверить чему угодно. Только не столичные. Столичная полиция — самая здравомыслящая, самая приземленная, самая цинически прагматичная часть полицейских сил Британии.
Нужно немало, чтобы лишить столичного полицейского душевного равновесия.
Нужен, например, огромный, разбитый вдребезги автомобиль, скорее — не больше, но и не меньше — огненный метеор, пылающий, скрежещущий, сыпящий каплями расплавленного металла механический апельсин Преисподней, за рулем которого в языках пламени сидит, дико ухмыляясь, безумец в темных очках, и чтобы этот автомобиль, оставляя за собой хвост жирного черного дыма, ехал сквозь хлещущий дождь и ветер прямо на них на скорости сто тридцать километров в час.
Тогда конечно.
Карьер был центром спокойствия в бущующем мире.
Гром не просто гремел над головой, он рвал воздух в клочья.
— Сюда едут мои новые друзья, — повторил Адам. — Они скоро будут здесь, и тогда мы сможем начать.
Бобик завыл. Это был не сиреноподобный вой одиного волка, но жуткие рыдания маленькой собачки, попавшей в большую беду.
Язва сидела не поднимая глаз.
Казалось, она о чем-то напряженно думает.
Наконец она подняла голову и взглянула прямо в пустые серые глаза Адама.
— А что возьмешь себе ты, Адам? — спросила она.
Вместо бури над миром внезапно нависла звенящая тишина.
— Что? — повернулся к ней Адам.
— Ну, ты же разделил мир, правда ведь, и каждый из нас получит свою часть — так какая часть будет твоя?
Тишина пела, словно струна — резко и звонко.
— Точно, — подтвердил Брайан. — Ты нам так и не сказал, что достанется тебе.
— Язва права, — сказал Уэнслидейл. — Мне сдается, не так уж много останется, если мы заберем себе все эти страны.
Адам открыл рот и снова закрыл.
— Что? — спросил он.
— Какая часть твоя, Адам? — повторила Язва.
Адам смотрел на нее. Бобик перестал выть и уставился на хозяина пристальным, полным работы мысли дворняжьим взглядом.
— Я? — переспросил он.
Тишина не умолкала и тянула единственную ноту, способную заглушить весь грохот мира.
— У меня же будет Тэдфилд, — сказал Адам.
Они смотрели на него.
— Ну… и Нижний Тэдфилд, и Нортон, и Нортонский лес…
Смотрели во все глаза.
Адам переводил взгляд с одного лица на другое.
— Это все, что мне когда-нибудь было нужно, — сказал он.
Они покачали головами.
— Я могу их взять, если хочу, — с угрюмым вызовом в голосе сказал Адам, но в этом вызове вдруг мелькнуло сомнение. — И я могу сделать их лучше. Деревья, чтобы лучше лазать, пруды, чтобы…
Его голос неуверенно стих.
— Не можешь, — решительно сказал Уэнслидейл. — Они не то что Америка и всякие эти страны. Они по-настоящему настоящие. И потом, они принадлежат всем нам. Они наши.
— И ты не сможешь сделать их лучше, — добавил Брайан.
— И даже если попробуешь, мы все узнаем, — вставила Язва.
— Ну, если вас только это заботит, не волнуйтесь, — беззаботно начал Адам, — потому что я могу сделать так, чтобы вы делали все, чего мне хочется…
Он остановился, когда его уши с ужасом услышали те слова, что произнес рот. ЭТИ попятились.
Бобик прикрыл лапами голову.
Лицо Адама выглядело как символ крушения империи.
— Нет, — хрипло сказал он. — Нет. Вернитесь! Я приказываю!
Они замерли, готовые броситься прочь.
Адам смотрел на них
— Нет, я не то хотел… — начал он. — Вы же мои друзья…
Его передернуло. Голова откинулась назад. Он поднял руки и ударил кулаками в небо.
Его лицо исказилось. Меловое дно карьера под кроссовками пошло трещинами.
Адам открыл рот и издал вопль. Такой вопль не мог родиться в простом смертном горле. Он взмыл из карьера, слился с бурей, и тучи свернулись новыми, отвратительными на вид комками.
Он длился, и длился, и длился.
Он эхом летел через всю Вселенную, которая намного меньше, чем верят физики. Он сотрясал небесные сферы.
В нем звучала утрата, и долго не было ему конца.
Потом он кончился.
Словно что-то лопнуло.
Голова Адама опустилась. Он открыл глаза.
Что бы ни стояло в центре карьера до этого, теперь там стоял Адам Янг. Адам Янг, который стал мудрее, но тем не менее — Адам Янг. Возможно, даже более Адам Янг, чем когда бы то ни было.
Жуткая тишина в карьере сменилась привычной, уютной тишиной — всего лишь простым отсутствием звука.
Освободившись, ЭТИ прижались к меловой стене, не отрывая от Адама глаз.
