– Разрядился, – констатировал Свят, дважды щелкнувши зажигалкой. – Я…
– Боги, – Виктория закатила глаза. – Где я живу… и ведь сказано было! Пользоваться вещами общего пользования нужно лишь по прямому их предназначению. Толичка!
– Всегда рад, богиня моя, что ты вспомнила обо мне…
Толичка был пьян, но не сказать, чтобы совсем уж. На ногах он держался крепко, вот только во взгляде, да и в движениях его появилась некая лихость. Он тряхнул головой, руки раскинул, явно собираясь заключить в объятья, только не понять, Викторию, диву или самого Святослава, и запел:
– Выйду на улицу, гляну на село-о-о!
Густой сочный бас заполнил кухню.
– Девки гуля-ю-ют… а мне не дают.
– Чего не дают? – осведомилась Розочка, которой явно надоело сидеть у себя. И Свят ее понимал: на кухне всяко веселее.
– Ничего не дают, малявка, – Толичка наклонился и щелкнул Розочку по носу. – Нет счастья там, и нету здесь…
– А под кроватью смотрел?
– Думаешь, там есть? – он стоял, согнувшись, упираясь широкими ладонями в колени.
– Под кроватью все есть. Или на антресолях, – Розочка ничуть не испугалась. – А столько пить вредно.
– Да что ты в жизни понимаешь?! – притворно возмутился Толичка и, распрямившись, охнул. – Дива… мать твоя…
– Ага, – Розочка обошла нетрезвого соседа по кругу, чтобы спрятаться за упомянутой матерью. И не оттого, что Толички опасалась, отнюдь, скорее уж она, как и прочие в этом доме, играла в старую игру, правила которой пока Святу были не понятны.
– Викушка, заюшка моя…
– Денег нет.
Виктория, убедившись, что зажигалка не собирается оживать, со вздохом полезла за плиту, чтобы вытащить слегка мятую, но вполне еще годную коробку со спичками.
– А я разве просил? – притворно удивился Толичка.
– Вы хотели со мной поговорить, – Свят отряхнулся, сбрасывая паутину чужих эмоций, в которой что-то было не так, неправильно, но что именно, он понять не мог. – И если… вы не против…
Дива кивнула.
И сжала ладошку дочери.
– И часто он концерты устраивает? – поинтересовался Свят, скорее поддержания беседы ради, чем и вправду из желания вникать в подробности чужого коммунального бытия.
– Случается. Сейчас чаще. Неустроенный он. Но не злой.
– А кто злой?
Дива пожала плечами. Если и был у нее ответ, то делиться им она не собиралась.
…не трогать.
…не пугать.
…не оказывать давления.
А как ее не напугаешь, если она уже со страхом смотрит? Сама пришла, но боится. Но ведь пришла, несмотря на то, что боится. Вот у дочки и тени страха в глазах нет, одно лишь живое детское любопытство, которое, честно говоря, пугает, поскольку с детьми Свят дела не имел.
Тем более с такими.
– Прошу, – он указал на кровать, а сам отступил к окну.
Присел.
И руки сложил.
Дива… осмотрелась.
– Вы ничего не изменили, – сказала она.
– А должен?
– Не знаю. Просто… не важно. Я хочу вам помочь, – эти слова ей определенно дались не легко. И кулачки сжала. И побелела сильнее обычного.
Твою ж… если так заботятся, могли бы и паек специальный выделить, а то ведь кошки помойные и те весят больше, чем эта… Астра, мать ее… Хризантема…
Имена у них.
Дивьи.
И сами… дивы.
– Я буду рад, – он произнес это настолько спокойно, насколько сумел. И добавил. – Что взамен?
Кулачки сжались еще сильнее. Она сделала глубокий вдох, а на выдохе все-таки решилась:
– У меня не заберут дочь.
– Простите?
– Вы дадите клятву, что ни вы, ни… кто-то другой… ее не заберете. А если заберете меня, то… найдете ей семью.
– Никто и не собирается…
Свят осекся, столкнувшись со взглядом, в котором было столько… обреченности? И мысленно обложил, что дражайшего Казимира Витольдовича, что людей его.
– Мама боится, – пояснила Розочка, подпрыгнув на кровати. – Мама совсем устала бояться. Так много бояться плохо.
– Роза!
– Я пойду, – Розочка сползла. – Там тетя Лера пришла… и дядя Ингвар тоже. Он меня покатать собирался.
Когда она вышла, явно не потому, что желала покататься на косматой клыкастой твари, в комнате стало тихо и тесно. Пожалуй, именно сейчас Святослав понял, насколько мало здесь места. И насколько… близко он к диве. Настолько, что слышит, как бешено стучит ее сердце. И бледность эту видит, нездоровую, до синевы, и сосуды на шее, и саму эту шею, тонкую, что тростинка, с капельками пота на ней, как видит руки, и синяк…
– Кто вас… – он кивнул, хотя к разговору этот синяк дела не имел.
Астра подняла руку и попыталась натянуть рукав, который оказался слишком коротким.
– Пациент… не со зла. Некоторые меня боятся. Особенно, когда больно.
– Ему было больно?
– Ей. Женщина. Она… рожала. Я ассистировала. Обычно меня не зовут. У нас хорошие врачи, – поняв, что спрятать синяк не выйдет, дива погладила его. – Но случай сложный. Поперечное прилежание и еще обвитие пуповиной. Роды первые. Таз узкий. Как ее вовсе к родам допустили?
Ее недоумение не было наигранным. Она и вправду не понимала, а с нею и Свят.
– Когда позвали, то… кесарево было поздно делать. Она… сил потратила много. Испугалась тоже.
– А вы помогли?
Она кивнула.
– И многим… вы помогаете?
