– Случается, – она убрала руку. И захотелось прикоснуться к этой вот мраморно белой коже, просто убеждаясь, что вовсе она не мраморная, что теплая, живая. – Я… знаю, что… нельзя… я… пыталась поступить. В медицинский институт… но отказали. Пять раз.
Свят прикусил губу.
Полное досье, которое обязано было быть и было, но где-то там, то ли в архивах, то ли в несгораемых шкафах с документами особо важными, ему пока не предоставили. Но кто бы ни вел эту девочку, он был полным идиотом.
– Почему?
Дива вновь дернула плечом. Ясно. Причины были озвучены, но вовсе не те, которые действительно имели значение.
Что ж…
– Я вам помогу.
Она покачала головой.
– Не стоит. Главное… – дива облизала пересохшие губы. – Я бы не стала… но… он мне написал.
– Кто?
Свят окончательно перестал понимать что-либо.
– Эльдар, – она вытащила из рукава бумажку, сложенную вчетверо. – Он… хочет забрать Розочку. А это нельзя! Понимаете?! Совсем нельзя! Это…
– Тише, – комната оказалась и вправду небольшой, всего-то в два шага.
А кожа ее теплой.
И сама она еще более хрупкой, чем казалась. Дива замерла в его руках, уставившись огромными зелеными глазищами. Она и дышать-то перестала, только сердце по-прежнему колотилось.
Быстро.
Слишком уж быстро.
– Тише, – повторил Свят, вплетая в слово силу.
Всего каплю.
Чтобы успокоить это создание.
– Никто и никогда не позволит забрать у вас дочь… – и волос коснулся.
…там, на Севере, людей остригали наголо, хотя это все одно не спасало от насекомых. А вот дивы носили косы. Длинные, тяжелые.
Белые.
И седина лишь добавляла им величественности, словно подчеркивая, что даже в этом мире вечной зимы они свои.
У нее волосы были мягкими, что пух, тот самый, невесомый, который кружится в воздухе, когда зацветают тополя.
– Он написал…
– Кто?
– Эльдар, – она зажмурилась и попросила. – А вы можете… сильнее?
– Что?
– Воздействовать. Просто… когда я пугаюсь, я теряю способность мыслить здраво. Бабушка всегда ругала…
– Вы сейчас…
– О Серафиме Казимировне. У вас легкая сила… те, кто приходил в детский дом, другими были… и те, кто допрашивал, тоже.
– Вас тоже допрашивали?
– Да.
– Но вы были ребенком.
– Это не имело значения, так мне сказали. Прежде всего я была дивой. Из проклятого рода, который решил устроить заговор и свергнуть правительство… враг государства.
Какой из нее враг?
Одним щелчком зашибить можно.
– Мне сказали, что я должна слушаться, что… если буду хорошей девочкой, мне позволят встретиться с мамой… поехать с ними…
Дива закрыла глаза.
Ее боль была живой, и Святу вдруг показалось, что это собственное его сердце рвется на части, что еще болит, что во рту стоит кисловатый поганый привкус то ли крови, то ли рвоты. И дышать не выходит. Он старается…
…он не сопротивлялся. Тогда, когда ему сказали смотреть в глаза.
Он смотрел.
И тонул.
И захлебывался, но не позволяли, не отпускали, а когда сознание уходило, его возвращали, холодной водой и пощечинами. Голосом, звук которого вскоре вызывал приступы паники, но ее тоже нельзя было позволить. И следом за голосом приходила боль.
А с нею апатия.
Уроды.
Кто вообще разрешил использовать полное погружение на ребенке? Именно эта мысль и позволила отделить свое от чужого.
– Простите, – сказала дива.
Наваждение схлынуло.
– Это вы меня… – рук он не убрал. – Давно щиты не правил…
…против дивных они бессильны, как и сама магия разума. А Свят привык, что она его защищает… дурак. Но спокойствие удалось вернуть.
И поделиться.
Дива в его руках сделала глубокий вдох. И медленный, явно контролируемый выдох. Затем еще один. Она раскрылась, позволяя силе Свята прикоснуться, укутать. И ему вдруг захотелось представить, что он прячет это вот израненное создание в одеяло.
В то колючее, шерстяное, которым укутывала Свята бабушка, когда он болел. И не было в мире места лучше, спокойнее, чем в этом пахнущем травами коконе.
– Спасибо, – прошептала она, постепенно успокаиваясь.
– Пожалуйста, – только и смог ответить Свят.
– Эльдар – отец Розочки, – совсем другим голосом произнесла дива и, глядя снизу вверх, добавила. – К вашему делу это отношения не имеет. Но… вы поможете мне. А я помогу вам.
И еще более решительно добавила:
– Без меня вы не справитесь.
Сердце бухало о ребра.
Астра, конечно, знала, что с анатомической точки зрения, как и с любых иных, естественнонаучных, ее ощущения глубоко субъективны и ничего общего с реальностью не имеют, что сердце о ребра не бьется и совершенно точно не способно их проломить. Но впервые, пожалуй, она готова была поступиться доводами разума.
То есть не впервые, но в прошлый раз ничего-то хорошего из этого не вышло.
А…
Она сделала глубокий вдох.
И успокоилась.
Нет, Астра понимала, что успокоилась не сама, что это ее спокойствие – подарок, о котором она не просила, но он был ей нужен, только сил признаться не хватит. И все, что она может, это быть благодарной.
Но быть благодарной магу разума…
Лучше так, чем потерять Розочку.
Письмо доставили в клинику и отнюдь не почтальон, а женщина, появлению которой Астра совсем не обрадовалась. Как и сама эта женщина не рада была ни Астре, ни тому, что написано в письме.
