Володя начал привыкать к заводу, к печи. До обеда теория, после обеда — практика. Руководил практикой А. И. Маруськов. Он становился к печи, учил, как заваливать шихту, отличать легирующие элементы… Все казалось просто, ясно. Но как только Володя брал лопату и начинал работать, получалось не так, как надо.
От природы наблюдательный, сметливый, остроглазый, Володя Корягин прислушивался к каждому слову мастера, невольно подражал ему в жестах, приемах работы и скоро почувствовал, что кое-чему выучился. Главное — стал привыкать к печи.
— Маруськов учил нас не только мастерству плавки, — с чувством глубокого уважения к учителю говорил Владимир Иванович. — Он был нам вторым отцом, заботился о нас, звал «сынки». «Ну, сынок, как твои дела? Не скучаешь по дому? Привыкай…»
Привыкать было нелегко. Так хотелось в деревню! Мать и братишки каждую ночь снились.
К весне участились случаи побегов.
— Айда, братцы, домой! Весна наступает… То ли дело дома… Мать картошки наварит — ешь от пуза…
Беглецов возвращали. Таких ожидало самое страшное — обсуждение на комсомольском собрании.
Но постепенно ребята втянулись в учебу и в работу. После сдачи экзаменов всех отпустили на два дня домой. Володя ехал на побывку и чувствовал себя взрослым, самостоятельным.
От станции шел пешком. Конец мая выдался ведренным. Вспаханная земля дышала влажным теплом и тем пряным запахом, который всегда волнует сердце человека, выросшего в деревне.
Как только Володя появился на пороге родного дома, мать всплеснула руками, прослезилась. Братья окружили старшего, по очереди примеряли его фуражку.
Вечером парень отправился в клуб. Гармошка заливалась знакомым веселым звоном. Володю окружили ребята, расспрашивали о городе…
По возвращении в цех Володя плавил первую плавку.
— Это было в самом конце мая, — вспоминает Корягин, — в сорок четвертом году. Я стал подручным сталевара. Учился хорошо, многое знал и умел делать, а все-таки была неловкость, скованность в движениях… Однажды поехали с подручным заготавливать хром. И сколько ни бился — не мог отличить хром от других легирующих. Разозлился сам на себя. Порою даже думалось: «Не быть мне хорошим сталеваром…» Но потом, когда пошла плавка, сталевар только жестами подсказывал, а мы, подручные, горячились, метались у печи, забывая все сомнения. Надо было действовать, раздумывать некогда… «Спокойно, ребята», — сдерживал нас Василий Васильевич Листков и поправлял наши ошибки.
Наступил долгожданный конец плавки. Ослепительный свет озарил цех. В ковш потекла густая струя металла.
— Слов не найдешь, чтобы передать наши чувства. Я сердцем прикипел к печи, к профессии, — говорит Корягин. — Сейчас даже трудно объяснить, почему в те далекие годы хотел быть именно токарем. Получилось случайно вроде бы, а на всю жизнь полюбил профессию сталевара.
— Наставления Маруськова помогли? — спросил я.
— Да! — улыбнувшись, ответил Владимир Иванович. — И не только Маруськова, тут и Листков, и мастер Глазков, и начальник смены Солодихин, и Журавлев. Кстати, вы слышали о династии Журавлевых?
— Доводилось, — ответил я.
— С ним я работал после войны, тоже подручным. Имя Журавлева гремело по заводу. Даже инженеры принимали в расчет его мнение. Он научил меня определять готовность металла по цвету.
В жизни В. И. Корягина происходили крупные события: в деревне Рождество земляки гуляли на его свадьбе.
А вскоре после свадьбы Корягина призвали на военную службу.
— Я служил на Черноморском флоте, — рассказывал Владимир Иванович, — сначала на эскадренном миноносце, дальномерщиком, потом на сторожевом корабле. Почти всю службу выполнял общественную работу — был секретарем комсомольской организации боевой части корабля.
Служба на флоте, это знают многие, стала хорошей школой для Володи Корягина.
— Вроде ты и тот, и не тот, — так встретили его товарищи по цеху. — Что-то в тебе переменилось, словно ты духом еще крепче стал.
После демобилизации Корягин приступил к работе без всякой науки. На работу шел, как на праздник, — соскучился по цеху. Столько здесь происходило нового! В производстве появились новые марки сталей. Развитие техники толкало вперед и металлургию и многие другие отрасли промышленности. Во время службы на флоте Корягин слышал об этом на лекциях. В цехе он показывал это на своем опыте. Новое невозможно понять, если не учиться. И Корягин подолгу не вылезал из-за стола; многие часы отдал он тому, чтобы слушать беседы, рассуждения, споры таких выдающихся специалистов — инженеров, как М. М. Клюев, В. Н. Жучкин, В. С. Локтионов.
«Трудно в учении, легко в бою» — это любимая поговорка знаменитого Суворова. Но, пожалуй, когда надо искать рецептуру нового сложнейшего металла, трудно бывает и в учении и в бою. И все-таки наступает тот благословенный миг, когда сталевар и подручные, отирая обильный пот, ясно понимают: получилось. С этого момента и становится легко в бою.
Правда, такое состояние не длится месяцами. И вот снова начинается поиск, снова человек живет жаждой открытий.