— Давай, Маринка, отдохнем, — говорит Сашка, когда они спустя некоторое время обходят самый дальний пруд, поверхность которого сплошь усыпана желто-зелеными монетками ряски. С крутого берега к воде клонится ива, а внизу, в тени дерева, над застывшей водой — мосток из прогнивших досок. Они усаживаются на край мостка, опустив ноги в неподвижную коричневую воду и выставив позади себя рядком черные полуботинки и новенькие босоножки из красных ремешков.
— Плохо все-таки человеку одному, — говорит Сашка, развертывая газетный сверток и подавая девочке кусок батона с розовощекими на нем кружками колбасы.
— А лазве ты один? — спрашивает девочка.
— Да как тебе сказать? Наверное, один.
Девочка осторожно надкусывает хлеб и поднимает из воды ногу, оплетенную скользкими змейками водорослей.
— Ты ешь, ешь повеселее, — говорит ей Сашка и задумывается, опустив руки с зажатым в них бутербродом в газетный лист, разложенный на коленях.
— Плохо одному. Пятьдесят скоро, — чуть слышно, словно свои собственные повторяет он сестрины мысли. — Хватит! Сколько можно-то? Непутевый, право.
— Ты чего? — удивленно спрашивает девочка, повернув к нему обожженное солнцем за время их скитания по прудам нежно-розовое лицо.
— Так просто, Маринка, — задумчиво улыбается Сашка. — Последний раз попробуем стать человеком.
В маленькой прихожей Клавдиной квартиры под массивной деревянной вешалкой аккуратно расставлены домашние тапочки, среди которых на Сашкину ногу так и не находится подходящей пары.
— Ничего, — смущенно говорит Сашка, переступая по полу большими ступнями, обутыми в новые эластичные носки. — Я так. Тепло, лето.
Клавдия, поджав губы, подрисованные яркой помадой, краснеет и все время одергивает розовый туго накрахмаленный фартук. Гости проходят в комнату, и Марья Степановна, опускаясь на широкую покрытую ковровой дорожкой тахту, кричит в кухоньку:
— Клавдь, ты не особенно старайся. Мы сытые…
— Как так?! — появляясь в дверях, всплескивает руками Клавдия. — Нет уж, я всего наготовила. Зря, что ли, я столько понакупила.
Сашка сначала стоит посреди комнаты на белом лаковом полу, потом осторожно присаживается на краешек мягкого стула под розовый плавно качнувшийся плафон торшера. Он с робостью косится в угол, где на деревянной застеленной шелковым покрывалом кровати двумя стопками торжественно возвышаются воздушно взбитые подушки.
— Будь повнимательней к Клавде, — наставительно шепчет ему Марья Степановна. Сашка согласно кивает головой и по-детски подбирает под стул ноги.
На белой скатерти стола среди тарелок с закусками возвышается сверкающий игристыми гранями хрустальный графин. Клавдия берет его и, стараясь не смотреть в Сашкину сторону, разливает вино по высоким цаплевидным фужерам. Потом она сталкивает внушительную порцию благоухающего огуречного салата на тарелку Марьи Степановны и, повернувшись в Сашкину сторону, встречает его взгляд. Сашкины глаза испытующе всматриваются в ее немолодое, но приятное лицо. Вокруг головы мелким барашком шестимесячной завивки лежат густые с редкой проседью волосы. Клавдия и ему на тарелку накладывает салата, потом поднимает фужер за хрупкую ножку.
— Будем здоровы! — говорит она, больше обращаясь к Марье Степановне.
После первой же рюмки Клавдия неожиданно хмелеет и начинает рассказывать подруге, что и почем купила она за последнее время. Марья Степановна, надкусывая надетый на вилку пупырчатый маринованный огурец и помня о цели своего визита, деловито вставляет в возбужденно-радостный Клавдии монолог:
— А дальше-то как жить собираешься?
— Все запланировано, все как есть, — тем же радостным голосом продолжает Клавдия. — На ковер вот очередь скоро подойдет. А там думаю радиокомбайн приобресть, повеселее чтоб было…
— Хозяйственная ты, Клавдя, — говорит Марья Степановна.
— Да уж прямо, — машет Клавдия в ее сторону рукой, — ну чистоту и порядок, это, правда, уважаю. Чтоб все было по своим местам, по своим полочкам разложено. Да вы ешьте, — говорит она, — поворачиваясь разгоревшимся лицом в сторону Сашки. — Зря, что ли, я столько продуктов понакупила.
— Я можно выйду? — неожиданно говорит он, отодвигая тарелку с нетронутым салатом.
— Вот здесь, прямо, — показывает Клавдия и обращается к Марье Степановне. — По рюмочке, штоль?
В прихожей Сашка сразу же находит свои ботинки, ярко начищенные специально для этого вечера. Не завязывая шнурков, Сашка осторожно, на цыпочках подходит к двери и бесшумно открывает английский замок, потом воровато оглядывает прихожую с овальным серебристым зеркалом под розовеющим в полумраке бра и выходит.
На улице он с голодной жадностью вдыхает влажный теплый воздух, пропитанный мелким, сыплющимся с неожиданно затянувшегося неба дождем, потом останавливает плотно увернутого в блестящий дождевик прохожего.
— Извините, закурить можно?
Мужчина с удивлением взглядывает в его покрытое каплями дождя счастливое лицо, задирает неподатливую полу плаща и вытаскивает надорванную пачку.