- Татьяна совсем молодкой была, когда в беду попала. Тоже в лесу заблудилась. Кириллов, может, эту историю и не слыхал, а я помню. Три дня девки дома не было. Искать не сразу кинулись, она при тётке сиротой росла, на другой день только спохватились. Полиции у нас своей нет, и тогда не было. Пошарили деревенской толпой по ближнему лесу, но девку не нашли. А к вечеру третьего дня Татьяна сама вышла. Глазами шальная, исцарапанная, в одежде рваной. Мычит непонятное и ревёт. Да только тётка на неё пялиться долго не позволила. Увела, в баньке отмыла и в доме спрятала.
Михалыч умолк. Спина в поношенной телогрейке сгорбилась. Телега поскрипывает, конь копытами мерно и глухо по лесной дороге бьёт. Берёзы да ели по обочинам тихие, и я нарушить молчание боюсь, жду, когда Михалыч сам продолжит. Так он и не заставляет себя уговаривать.
- Н-но, - лениво подстёгивает Гуньку и продолжает рассказ. - А мы что, деревня посудачила бы пару дней да забыла. Но к зиме у Татьяны пузо приметно вспучилось. Тётка, знамо дело, взбесилась. Бабам Ольховским тоже неймётся знать - что да как. А у Татьяны характер - фыркнула на всех и на старую отцовскую пасеку сбежала. Ну, на ту самую, где ты побывал. Места эти и до того лихими считались, нормальные люди к заброшенному дому не шастали, там своя история. А как Татьяна поселилась, так вообще, пакостное случаться стало. То скотина забредёт и на рядошном болоте сгинет, а то и человек еле вырвется, вот, как ты сегодня. Словно Татьяну с приплодом сила нечистая охраняет. Но, мало-помалу, до людей правда дошла - родила Татьяна на пасеке дочку. Ведьму родила. И живёт до сих пор там, чтобы ведьму в руках держать, подальше от людей. Можно сказать, нас от нечисти спасает. Так что вовсе не Татьяна ведьма, а дочка ейная.
Михалыч рассказ ведёт ровно, спокойно, а у меня на затылке волосы шевелятся.
- А я думал, квас... - нелепо вклиниваюсь я.
- А что квас? Квас у Татьяны добрый. Пил? И хорошо, что пил. - А что это у тебя на руке? Кровь? Тпру-у-у, - Михалыч осаживает Гуньку и разворачивается ко мне всем корпусом. - Так ведьмочка тебе и кровь пустила?!
Смотрю, действительно из-под рукава свитера по запястью тонкая ниточка крови тянется. Задрал рукав, вижу, старая рана на предплечье кровит. Странно, думаю, не должно быть крови, поранился ещё позавчера в ближнем лесу, когда впервые оглядеться вышел. Дом-то у меня крайний на улице, почти в лесу. Пригляделся, а чуть ниже и другая, посвежее, ранка есть. Да что же это... сразу вспомнилась странная хватка Екатерины, там, на болоте. Аккурат на этом месте руку сжимала. И кровь была, только тогда второго пореза сразу не заметил.
А лицо у Михалыча посерело и скорбно вытянулось, как на похоронах.
- Ну всё, - тихим скрипом выдал он, - тикать тебе, парень, надо. Продавай дом, не отстанет теперь ведьма от тебя.
Вдруг его и вовсе неузнаваемо перекосило.
- Не-ет, - с хрипотцой протянул Михалыч. - Я передумал, я тебя в Ольховку не завезу.
Его правая щека конвульсивно дёрнулась, верхняя губа вздыбилась, оголяя жёлтые от табака зубы. А глаза... глаза пялятся жутким почерневшим, вовсе не Михалыча, а Кати-утопленницы взглядом.
Я с телеги соскочил, пячусь.
- Ты чего, Михалыч, чего? - свой голос тоже не узнаю, тонко дребезжит.
Жгучий взгляд возницы прицепился к кровавому следу на моём запястье, и лицо его опять переменилось. Будто съёжилось и постарело, собирая глубокие морщины. Михалыч гортанно заклокотал и неожиданно смачно цокнул мне как коню, а потом зарычал уже не Катиным, а её матери голосом:
- Пошёл вон, тебе говорю! Вон пошёл!
На побагровевшей шее вспучились вены, борода мелко дрожит, а взгляд и вовсе не человечий, осатанел.
Я побежал. Развернулся и припустил так, как никогда ещё не бегал. И знаю каким-то чудом, куда бежать. Затылок вымораживает от страха, уши горят. Чудится, что чёртов Гунька нагоняет, бьют копыта за спиной, и будто шумно кто-то, - то ли ведьма, то ли Михалыч, - дышит громче коня и мчится следом. Но я не оглядываюсь, несусь во всю прыть к Ольховке. Овражек, что перед деревней, пересекаю в олимпийском темпе. Первые дома. Пыхчу, дышу со скрипом, как старый ржавый паровоз, но бегу. "Люди где?" - стучит в голове. - "Где люди?" - будто обычные люди могут от нечисти защитить.
Наконец выскакиваю на центральную улицу, возле магазина. Уф, - приходит облегчение. У входа две тётки судачат. А напротив по дороге мой сосед подгребает. Лукьяненко Андрей, по отчеству Романович, кажется. Тетки при виде меня умолкают, их физиономии вытягиваются в одинаково-ленивом любопытстве. Лукьяненко приближается и тоже вопросительно приподнимает бровь.
- Ты откуда такой шальной, сосед?
- Потом, Андрей Романыч, потом, - попыхиваю я, но останавливаюсь и приветственно жму соседу руку. Сердце бешено колотится, и говорить трудно, но спрашиваю:
- Ты Михалыча знаешь? Ну, того, что на лошади мимо ездит, у него ещё конь чёрный - Гунька. Знаешь такого?
