Альберт ехал в инвалидном кресле в сторону Хюмлегордена. Притормозив, он свернул под дерево. Здесь было красиво и тихо. Механизм в кресле тикал, как часы.
На Стюреплан толпился народ. Молодой человек направился к Страндвегену и Нюбрувикену и купил воды. Сияло солнце, высоко в синем небе кричали чайки. Он остановился на набережной. У причала стояла яхта – старая, не меньше сотни лет, но изящная, вся устремленная в высоту. На флагштоке развевался шведский флаг.
Бринкман выудил из кармана мобильный и задумался. Спросил себя, почему никак не может решиться набрать этот номер, и сразу нашел тысячу оправданий. Но он слишком хорошо знал, что за ними стоит – его трусость. Внутренний голос, который он меньше всего хотел слышать.
Парень сделал глубокий вздох и позвонил. Анна ответила почти сразу.
– Это Альберт, – представился он.
Девушка долго молчала, прежде чем задать первый вопрос:
– Где ты был?
– Далеко, – ответил Бринкман.
– Почему не давал о себе знать?
– Я не мог.
– И где ты сейчас?
– В городе.
Снова нависла пауза.
– Хочешь встретиться? – предложил юноша.
Секунды тикали. Альберт уже жалел, что предложил это вот так, в лоб.
Наконец в трубке послышался голос:
– Конечно, хочу.
Перелет до Лондона был тяжелым.
Эдди Боман и Майлз Ингмарссон, оба бледные, с провалившимися глазами, сидели рядом и смотрели перед собой.
В Хитроу они взяли напрокат машину. Эдди сел за руль. Четыре часа ехали по М1 в северном направлении.
Брэдфорд оказался дырой. Центр некогда рухнувшей, да так и не оправившейся текстильной промышленности, призрак ушедшей эпохи. Кирпичные дома, убожество, безнадега…
Тем не менее им удалось выйти на русского по имени Саша. С его гладкого, как у младенца, лица не сходила счастливая улыбка. Удивленные Майлз и Эдди выслушали историю о том, как однажды Саша выследил Томми Янссона и потом уже не терял его из вида.
– Где он? – нетерпеливо спросил Ингмарссон.
– Его дом внизу, возле площади.
Майлз записал на бумажке адрес.
– Помощь нужна? – спросил Саша.
Они покачали головами.
Сегодня было просто непереносимо, даже в сравнении со вчерашним. Провалы в памяти, похоже, усугубились. Вся жизнь – черная дыра, сплошное похмелье.
День шел за днем. Томми просыпался поздно, беспокойный и усталый одновременно. Он сразу включал компьютер и читал газеты, высматривая что-нибудь о Майлзе, Эдди или Софии. Потом, как мог, убивал время. Отправлялся в индийский ресторан с люминесцентными трубками на потолке. А позже сквозь морось и пробки пробирался к пабу, где имел обыкновение напиваться до бесчувствия. На днях он попытался развлечься с одной тамошней шлюхой – вышло одно расстройство.
Сейчас Янссон сидел на площади под деревом. Солнце припекало. На соседней скамейке двое идиотов из Пакистана играли в шахматы.
На Томми были летние штаны до колен. Футболка с надписью «Party in the Pacific» натянулась у него на животе. Он накупил много футболок – с логотипами Даунтаунского колледжа и Гавайского университета. Выбирал самые дешевые, чтобы сэкономить на шлюх и выпивку.
Он огляделся – ничто не предвещало опасности. В лучшие годы в подобной ситуации Томми предался бы эротическим фантазиям. Сидел бы, смотрел на женщин и представлял, как берет их в разных позах, преимущественно сзади. Но те времена остались далеко позади.
Пакистанцы повернулись к нему и стали взахлеб рассказывать об американце, выдумавшем в шестидесятые годы какой-то шахматный прием. Янссон пялился на них, ничего не понимая. Эти двое улыбались: думали, он такой же чокнутый на почве шахмат, как и они. Но Томми таким не был и поэтому не улыбнулся в ответ. Он встал и пошел домой. Свернул с площади в знакомый квартал – рабочее гетто, застроенное двух– и трехэтажными домами.
Вот и его «двушка», в доме за автомастерской, где никогда не выключают стереомагнитофон. Нервный джаз семидесятых – музыка, под которую с некоторых пор проходит жизнь Янссона. На кухне фотографии Моники и девочек. Томми открыл холодильник и достал упаковку пива. Шесть банок. Время от времени звуки джаза перебивал пневматический гайковерт, которым откручивали или закручивали колесные болты.
Томми сел на диван, взял пульт и включил телевизор. Откинулся на спинку, приложив ко лбу холодную банку. Экран замигал, а потом Янссон увидел боксерский ринг и разгоряченную публику. Рестлинг. Какой-то американский канал, доступный благодаря параболической антенне.
На ринге – Большой Самоанец, волосатая горилла с татуировкой на всю морду, валтузит жилистого парня в клетчатой рубахе с короткими рукавами. У клетчатого на голове бандана. Он похож на шофера-дальнобойщика и делает вид, что ему больно. Визжит, скачет по рингу. Забивается в угол, где его настигает «горилла». Волосатый хватает беднягу обеими руками, поднимает его и бросает через канат. Публика неистовствует.
