Когда Уильям Лоуден был жив, мы смотрели на Сэмюэля Лоудена как на старшего брата. Он мог быть строг с нами, но также мог и поспорить, и пошутить. Теперь он ожесточился, и за малейшие проступки наказывает нас, своих подчиненных, очень сурово. Мы решили ничего не говорить капитану, но мой товарищ Банн говорит, что если перерезание гамака было предвестником грядущих событий, то путешествие будет тяжким.
В какой-то момент сверкнула молния и рассыпалась по поверхности моря, словно тысячи крошечных белых бусинок, сброшенных с небес. Сейчас гроза прошла, небо чистое и голубое, но когда я закрываю глаза, я все еще вижу этот бисерный свет, эти огненные шарики, падающие сверху и скачущие по поверхности воды так, как я не ожидал от огня.
Когда я спросил Банна, видел ли он то, что видел я, он ответил: «Я думаю, это у тебя шарики за ролики зашли, Томас».
Не знаю, когда я приобрел репутацию человека, который витает в облаках, но эта репутация мне не нравится. Если ты тихо ведешь себя в компании друзей, это еще не значит, что тебе свойственно мечтать. Уильям Лоуден понимал это. Во время ночной вахты мы одинаково охотно разговаривали или молчали, и он каким-то образом знал, когда одиночество начинало съедать меня изнутри. «Штормит?» – говорил он, имея в виду мое внутреннее состояние. Он никогда не пытался отговорить меня от этих приступов, потому что и сам иногда от них страдал, как и все, кто пытается скрыть это.
Чтобы оценить ущерб, капитан спустился вниз вместе с первым помощником, старшим плотником, первым и вторым помощниками плотника – этот последний и был индус. Остальное я узнал от очевидцев: фельдшер опять перешел на крик, указывая на лужу у кровати. Встал на колени и начал обыскивать стену, явив всеобщему взору испачканные подошвы ног: он не нашел времени надеть обувь, прежде чем бежать на палубу. Он настаивал, что ночью стена была пробита, и кричал на индуса, чтобы тот помог ему найти место протечки.
Индус нашел пустой кувшин, который лежал на полу.
Все уставились на кувшин. Можно представить себе наступившую тишину.
Быстро выяснилось, что фельдшер ночью опрокинул кувшин, вполне вероятно, в этот момент он смотрел яркий сон о протекающем корабле. Капитан Норткоут произнес несколько тщательно отобранных слов, группа вышла из каюты, а фельдшер остался прижимать к груди пустой кувшин. Как бы я ни жалел этого беднягу, я очень благодарен ему за то, что он подарил нам всем хорошую историю.
К собственному удивлению, я нашел в индусе друга. Две ночные вахты на этой неделе мы провели на подветренной стороне квотердека. Прошлая ночь была такой пасмурной и беззвездной, что нельзя было разглядеть пальцы на собственной руке. Мы также не могли зажечь свечу: после семи вечера запрещено зажигать огонь и свистеть, чтобы не привлекать внимания корсаров. От нечего делать мы разговорились. Индус был очень рад собеседнику, знающему французский язык. Все время нашего разговора его руки были заняты резьбой по дереву, лезвие издавало приятный звук –
