В тот день они так и не пошли осматривать дом. Хомили очень устала, а оставаться одной ей явно не хотелось, да и Спиллер принёс из кладовой множество лакомств. Поэтому они все расселись на куски битой плитки и с аппетитом поели. Спиллер обеспечил их восхитительным обедом: таких блюд, как им казалось, они не видели и не пробовали многие годы. Была здесь и копчёная ветчина, розовая и нежная, и анчоусное масло, и кусочки сдобного теста, и виноград, который следовало осторожно очищать от кожицы, и что-то завёрнутое в листья салата-латука (Хомили решила, что это пирог с голубями), и целый ломоть домашнего хлеба, и маленький неровный обломок сливового пирога.
После еды, как часто бывает, их стало клонить в сон, даже на Пода навалилась усталость. Хомили собрала остатки еды (они уже забыли, что это такое!) и задумалась, куда бы их сложить.
– Я принесу тебе лист щавеля, – сказал Под и направился было к двери, но Спиллер заметил, что он еле переставляет ноги, и обогнал его.
Вскоре он вернулся с несколькими не слишком свежими листьями и исчез. Спиллер, как заметила Арриэтта, никогда не ест в компании.
Но куда всё-таки убрать еду, чтобы уберечь её от чужого взгляда, если даже разбитые плитки Под велел положить на место? Ничто не должно привлекать внимания или вызывать подозрение.
– Мы можем спрятать еду снаружи, среди сорняков, – предложила Хомили.
– Нет, так мы только крыс привлечём, – возразил Под. – А это нам совершенно ни к чему…
В конце концов Хомили решила забрать остатки еды с собой в постель и положить под подушку.
– Это будет отличный завтрак, – забираясь в гнёздышко из пуховых стёганых одеял и почти засыпая, пробормотала она себе под нос.
Арриэтта помогла отцу положить на место осколки плитки и, поскольку после уборки им уже нечем было заняться, решила отправиться спать. Несмотря на усталость, прежде чем заснуть, она услышала, как часы на церкви пробили четыре, и подумала: «Надо же, всего четыре часа! А день казался таким долгим…»
Утром Арриэтта проснулась первой. Под такой горой стёганых одеял оказалось невыносимо жарко, так как все трое улеглись спать полностью одетыми. Среди ночи её разбудили странные звуки: стук, потом легкий удар, затем дребезжание, снова тишина и, наконец, бульканье. Под и Хомили тоже проснулись, но лежали молча.
– Что это? – решилась наконец спросить Арриэтта.
Под фыркнул и, перевернувшись на другой бок, пробормотал:
– Это трубы с горячей водой, водяное отопление. А теперь будь хорошей девочкой, не шуми: мы со Спиллером допоздна работали.
Под натянул одеяло на голову и тут же захрапел.
«Ах да! – вспомнила Арриэтта. «Радиаторы – это немного старомодно, – сказал им тогда Под. – Но должны же сторожа прогревать дом. А то для чего тогда они нужны, сторожа».
Выбравшись из постели, Арриэтта пролезла через слегка приоткрытую дверцу печки, петли которой настолько проржавели, что стали практически неподвижными, спустилась на сваленные в кучу плитки, всё ещё засыпанные золой, которую она накануне смела с решётки, и укрылась между кирпичами, из которых была сложена старая печь. Осторожно выглянув из своего укрытия, почти так же, как они с Подом выглядывали из-под высоких напольных часов в Фэрбанксе, Арриэтта не увидела ничего нового: всё было так же, как накануне. Сложенные пирамидой цветочные горшки, треснувшие оконные стёкла, сад за ними, из крана ритмично, через длинные интервалы капает вода. Нет, кое-что всё-таки изменилось: звук стал чуть тоньше – скорее «блим», чем «блям». Арриэтта подалась вперёд, стараясь оставаться невидимой. На решётке под краном, как ей почудилось, было что-то голубое. Она прищурилась, пытаясь разглядеть получше: да, что-то голубое, какое-то приспособление, в которое падали капли и издавали этот самый звук: «блим», а не «блям».
Охваченная любопытством, Арриэтта сделала осторожный шаг вперёд и тут увидела, что это такое. У них в Фэрбанксе была такая штука в кладовке: стеклянная глазная ванночка, – но Хомили никогда ею не пользовалась из-за веса и неудобной формы, не хватало терпения. А кому-то вот хватило, и этот кто-то, сообразила Арриэтта, тоже добывайка. У неё даже сердце забилось как заячий хвост.
На мгновение ей захотелось вернуться и разбудить родителей, но по некотором размышлении решила не делать этого. Нет, она останется здесь, подождёт и понаблюдает. После того как глазная ванночка наполнится до краёв, рано или поздно вернётся тот, кто её сюда поставил. Арриэтта села, прислонилась к кирпичу и, подтянув колени к груди, обхватила их руками. Вот теперь, положив подбородок на колени, она могла наблюдать с комфортом.
