В приватную комнату фон Рамштайна пришлось протискиваться боком, чтобы случайно не зацепить какой-нибудь раритет. Как в тесной лавке антиквара-старьёвщика, всё пространство было плотно заставлено совершенно разношерстной утварью. Несколько огромных китайских напольных ваз, манекен в камзоле вельможи и с криво нахлобученным пыльным париком времён бабушки нынешней королевы, пара готических стульев с узкими высокими спинками, парчовый диван в стиле барокко с отбитой позолотой на подлокотниках, неподъемный кованый сундук. Вдоль стен стояли пять или шесть резных комодов разных стран и эпох, забитые старинными фолиантами вперемешку с современными пухлыми папками деловой переписки. У окна, куда всё же пробивался солнечный свет, вместо письменного стола приютилась высокая конторка из вишнёвого дерева с двумя потрепанными креслами по бокам.
– Как видите, у нас не всегда всё продаётся, – вполголоса заметил Хаим, наполняя крошечные рюмки-напёрстки. И, предложив дорогим гостям рассаживаться, где душе угодно – уже празднично поведал:
– У нас сегодня – не просто аншлаг! Вы видели в зале больше двухсот человек, но это только вершина айсберга, образно выражаясь. На прямой связи с нами через интернет и телефоны еще пятьсот покупателей и их агентов. Я уверен, что это столпотворение вызвано не сомнительным Айвазовским или грустными литографиями Жерико.
– Что за Айвазовский? – поинтересовался Рощин.
– Да шесть небольших картин на тему обороны Севастополя, – скривился фон Рамштайн. – Вам, как своему, скажу: продает потомок шефа британской разведки в позапрошлом веке. Видимо, его прозорливый прадедушка в своё время позаимствовал из архива службы… А вы что?! Даже наш каталог не изучили? Наверно, только на свои полотна любовались?
– Сначала, конечно, на свои, но мне понравился и Теодор Жерико.
– Дайте угадаю, что именно, – прищурился Хаим.
– Пожалуйста…
– Конечно же, «Нищий, умирающий у дверей булочной»!
– Точно, – почти равнодушно ответил Рощин.
– Догадаться-таки нетрудно. Ваш девиз «Простые чувства, простых людей» не врёт. Он полностью отражает ваш стиль, ваш внутренний настрой. Поэтому и Жерико вам близок по духу.
– Всё-таки, почему Айвазовский сомнителен? – Влад пригубил горький напиток. – В Британии всегда привечали маринистов.
– Но этого – особенно! – с жаром воскликнул Хаим. – Ещё бы, перед Крымской войной Британии с Россией он зарисовал все укрепления Севастополя в мельчайших деталях и продал английской разведке. Кстати, он тоже получил орден и звание рыцаря.
– Что значит – тоже?
– Как и вы, – как будто мимоходом, заметил фон Рамштайн, глотнув кальвадос.
– Хотите сказать – я тоже шпионил для этого?! – Рощин струной выпрямил спину.
– Нет-нет, я совсем не хотел вас обидеть. Сейчас такие наивные шпионы, как вы – не нужны, – засмеялся Хаим. – В Лондоне и так всё ваше правительство живёт. И жёны их, и детки. Некоторые обожают к нам заглядывать на огонёк. Правда, сегодня никого из ваших соотечественников не заметил.
– Бог с ними, – Рощин осторожно откинулся на спинку кресла, противно захрустевшего треснутой задубевшей кожей. – Вы же говорите, в зале и так – полный комплект.
– Правильно, тьфу на них! – махнул рукой фон Рамштайн. – Они там, в Москве еще не понимают, какого живописца потеряли.
– Почему потеряли? – подала голос Наташа. Она, боясь испачкаться, примостилась на раздвижной то ли египетский, то ли античный стульчик. Как скоро выяснилось, совершенно не предназначенный для сколь-нибудь долгого сидения на нём. Ноги затекли, хотелось встать, размяться, но где тут?! Да и неловко.
– Девушка, милая, – Хаим повернулся к Наташе. – Какой же нормальный человек, получив из рук королевы рыцарское звание, и пять миллионов фунтов за три картины, покинет Англию! Не родился ещё такой!
– А может быть, Володенька – патриот? – поёрзав и попробовав вытянуть ноги, молвила милая девушка.
– Да, хоть трижды патриот! Возьмите меня – родился и вырос в Одессе…
– Это я сразу понял, – негромко заметил Влад.
– Спасибо, – кивнул ему фон Рамштайн и запальчиво продолжил: – Вы знаете, как я обожаю Одессу? Но! Как только появилась возможность устроить свою жизнь в Лондоне, то – где я оказался? Как – где?! В Лондоне!
– Давно вы здесь? – поддержала разговор и Глория.
– Почти тридцать лет, как один день! А что Одесса? Я имею возможность в любой момент поехать туда и иметь там всё, что захочу!
– Часто навещаете родные места? – спросил Рощин.
– Да всё никак не соберусь, – чуть погрустнев, проговорил Хаим. – Вот в Нью-Йорке, Париже и так далее – по несколько раз в год.
– Ностальгия – у всех русских? – нежным тоном произнесла Глория. Настолько нежным, будто она собиралась встать и погладить ладошкой лысину скорбно тоскующего одессита.
– У нерусских тоже! – махнул рукой громко захохотавший фон Рамштайн. – Не берите в голову, моя дорогая! Разбередить душу старому и мудрому Хаиму не так-то просто.
– Ну, конечно, вы же терпите уже тридцать лет, и ничего, – поюродствовала Наташа, подражая волнующим интонациям подружки-медсестры.
