Уилльямс вывел Ганса на балкон, снял с себя наручник и затем приковал Ганса к батарее центрального отопления.
«Ты знаешь, когда я позвонил, чтобы проверить его документы, удостоверяющие личность, – говорил Смит через плечо, – оказалось, что эти идиоты из отдела регистрации граждан уже уехали на выходные».
Ганс вздохнул с облегчением. Если бы сотрудники мэрии оказались на месте, реестр показал бы, что фактический день рождения Ганса отличался от указанного в поддельных документах и что в карточку внесли изменения.
Через некоторое время Уилльямс вернулся и завел Ганса обратно в главную комнату. Он приковал его руки наручниками к стулу, и агенты приступили к работе. Снова и снова они спрашивали Ганса, кто он на самом деле, откуда получил задание предупредить ван Рийна, с какими работниками подполья он в контакте, каков его подпольный адрес, какую именно работу он выполняет на Сопротивление и как долго. Очень скоро Уилльямс и Смит пришли в раздражение от безразличных ответов Ганса и перешли к крикам и угрозам.
Ганс чувствовал, что придуманная им история не возымела никакого эффекта, но решил помурыжить агентов как можно дольше; каждая выигранная минута могла дать его родителям или тем, кто прятался в Бейе, время сбежать, когда они узнают, что он арестован.
Тем временем, началось представление. Один из агентов щелкнул выключателем, и мощный свет ударил Гансу в глаза, ослепив его. При выключенном потолочном освещении в комнате было темно, если не считать прожектора, направленного на лицо допрашиваемого. Вопросы посыпались молниеносно.
Несмотря на голод, усталость и головокружение, Ганс придерживался своих уклончивых ответов.
Разочарованные агенты предупредили Ганса, что его будут пытать и что его родственников арестуют. Предполагая эффективность такого давления, Уилльямс и Смит поочередно засыпали Ганса все новыми и новыми вопросами. Тот продолжал тянуть время, несмотря на осознание того, что пытки – и, возможно, смерть – ждали его теперь в очень обозримом будущем.
Он беззвучно помолился о помощи, и его тут же осенила идея. В подходящий момент он притворился, что не выдерживает, рушится под давлением, и начал умолять агентов остановиться. Уилльямс и Смит, застигнутые врасплох, перестали задавать вопросы. Однако свою придуманную историю он предъявил им под светом лампы на лице.
У него был друг, рассказывал он агентам, к которому он обратился в декабре по поводу участия в подпольной деятельности. По неизвестным ему причинам этот человек так и не вышел с ним на связь. Затем прошлой ночью кто-то позвонил в его дверь, и когда открыл, он нашел за дверью записку с просьбой предупредить ван Рийна. Он сказал, что заучил адрес наизусть, а затем сжег записку.
Агенты сразу же спросили у него имя его контактного лица, и Ганс ответил по сценарию: Эверт ван Лейенхорст. Лейенхорст, на самом деле, был подпольщиком, но Ганс знал, что гестапо казнили его еще в декабре, таким образом поиски Уилльмса и Смита зашли в тупик. Агенты задали еще несколько вопросов, но Ганс продолжал кружиться в рамках своей истории и настаивать, что больше ничего не знает.
«Вы понимаете, что сейчас мы поедем к тебе домой, чтобы подтвердить эти показания?» – спросил Смит.
Ганс кивнул, Уилльямс отвел его обратно на балкон, приковал там наручниками к трубам отопления – и два агента удалились.
«Так начался самый темный час в моей жизни», – вспоминал Ганс.
«Я знал, что любая версия, изложенная моими родителями, может разоблачить мои показания и уличить меня во лжи. Я точно знал, что они обыщут жилище в поисках компрометирующих материалов, найдут мой пистолет, и наступит конец всему, потому что владение оружием неизменно означало расстрел. Я исчерпал свои возможности. Тень смерти пала на меня».
За несколько минут Ганс потерял всё: Миес, родителей, своё будущее. Страх и тоска охватили его, и он просил Бога не оставить его во время последовавших за этим испытаний. После молитвы на него спустилось поразительное спокойствие и уверенность.
«Покой, охвативший меня, укротил непреодолимый ужас и гнев на самого себя, бурлившие внутри. Что бы ни случилось потом, я принадлежал Ему и предавал себя в Его руки, чувствовал себя в безопасности. Никто больше не мог причинить мне боль. Я почувствовал, что меня освободили от забот и агонии и поставили на высокую скалу, где никакая мирская сила не могла дотянуться до меня. Я по-прежнему был прикован наручниками к батарее, но чувствовал себя окрыленным, более свободным, чем когда-либо прежде».
