Было трогательно наблюдать такую заботливость в Люси; после смерти Эдварда в жизни малышки Люси случалось так мало людей, с кем она могла по-настоящему сблизиться. А тут она каждый вечер проверяла, согрели ли Аде постель специальной медной грелкой с углями внутри, похожей на сковородку с крышкой, на длинной ручке, и даже разрешила девочке оставить котенка, несмотря на явное неодобрение этой тетки, Торнфилд.
Одна из сегодняшних посетительниц стоит сейчас у окна, вытянув шею, и заглядывает через стену в сад; яркое утреннее солнце бьет ей прямо в лицо, выбеливая его почти до бесцветности. Глядя на нее, я вспомнила день после пикника, когда Ада уже достаточно оправилась, чтобы сидеть в постели, опираясь на подушки; поток света вот так же лился тогда в окно и, разрезанный на четыре части оконной рамой, четырьмя ровными прямоугольниками ложился на одеяло в ногах кровати.
Люси принесла поднос с завтраком, и, пока она устраивала его на столике у кровати, Ада, бледная, как простыни на ее постели, произнесла:
– Я упала в реку.
– Да, упала.
– Я не умею плавать.
– Это очевидно.
Ада умолкла. Но, глядя на нее, я поняла, что это ненадолго, и действительно.
– Мисс Рэдклифф? – снова позвала она.
– Да, детка?
– Со мной в реке был человек.
– Да. – Люси присела на край кровати и взяла Аду за руку. – Мне очень тяжело говорить тебе об этом, но Мэй Хокинс упала в реку вместе с тобой. Только ей повезло куда меньше: она тоже не умела плавать и утонула.
Ада выслушала ее внимательно, а потом почти шепотом возразила:
– Но я видела там не Мэй Хокинс.
Я ждала, гадая, что еще она решится рассказать Люси; доверит ли она ей всю правду о том, что увидела на речном дне.
Но о «человеке» она не сказала больше ни слова, только добавила:
– Там был синий огонь. Я потянулась к нему, но оказалось, что это не огонь, а камень. Сверкающий синий камень. – Тут она протянула руку, раскрыла ладонь, и на ней сверкнул ярко-синий алмаз Рэдклиффов, столько лет ждавший своего часа среди булыжников на речном дне. – Я увидела, как он светит, и потянулась за ним, потому что знала: он меня спасет. И он спас – мой собственный амулет, он сам нашел меня как раз тогда, когда был мне нужен, и защитил меня от зла. Все как вы говорили.
Погода сегодня хорошая, день стоит ясный, и в доме полно народу – через комнаты течет сплошной поток туристов, все с билетиками на ланч в одном из ближайших пабов. Они бродят повсюду маленькими группками, и я, в тысячу первый раз услышав из уст очередного гида несусветную чушь на тему: «Закройте глаза в спальне мисс Браун, и вы уловите витающий там по сей день призрачный аромат ее любимой розовой воды», ухожу из дома в пивоварню, где Джек сидит тихо и не высовывается. Сегодня утром среди распечатанных им фрагментов из писем миссис Уилер я разглядела отрывок письма Люси к Аде, написанного в марте 1939-го. Наверняка он уже передвинул бумаги на своем столе, и, если мне повезет, я прочту его целиком.
Внизу, в холле, группа туристов толпится перед пейзажем, висящим на южной стене. Это первая работа Эдварда, принятая на выставку в Королевскую академию, и первая в серии, позже названной «Виды верхней Темзы»; натурой послужил пейзаж, открывающийся из окна под крышей. Вид и в самом деле очень хорош: река, за которой раскинулись поля, а дальше – мохнатая полоса леса и далекие холмы на заднем плане; но кисть Эдварда добавила мирному пасторальному пейзажу оттенков серого и пурпурного, превратив его в произведение искусства особой, бередящей душу красоты. Вот почему в картине углядели отход от фигуративной живописи в сторону «искусства атмосферы».
Полотно и впрямь завораживает, и стоящие перед ним туристы говорят то же, что и всегда. Например: «Какие краски!» – или: «Грустная какая-то, правда?» – или: «А какая техника!»
Но мало кто из них купит репродукцию картины в сувенирном магазине.
Один из талантов Эдварда заключался в умении так нанести краски на холст, чтобы уловить и запечатлеть в них свои эмоции, которые безошибочно смогут прочесть другие люди, – в этом ему помогала сила его желания говорить и быть понятым. Люди не покупают копии «Вида из окна мансарды» и не вешают их у себя в гостиной именно потому, что пейзаж проникнут страхом, и, несмотря на его завораживающую красоту, угрозу, исходящую от него, чувствуют даже те, кто ничего не знает об истории создания полотна.
