– Но ведь лучшего исполнителя нам не найти. – На том конце раздался шум, и Элоди услышала его слова, обращенные к кому-то третьему: – Буду через минуту. – Он снова вернулся к разговору: – Послушай, мне пора идти. Давай договоримся: оставим пока все как есть, а когда я вернусь в Лондон, еще раз обсудим, о'кей?
И прежде, чем Элоди успела ответить, что нет, не о'кей, она уже приняла решение, и нечего тут больше обсуждать, он отключился.
И вот, сидя одна в комнате тихой деревенской гостиницы, Элоди почувствовала, как что-то сдавило ей грудь. Возможно, она просто устала и переволновалась. Хорошо бы сейчас поговорить с тем, кто приободрит ее: «Ничего страшного, ты просто вымоталась», – но пооткровенничать Элоди могла только с Пиппой и сильно подозревала, что подруга ни за что не скажет тех слов, которые ей особенно хотелось услышать. И к чему это приведет? К беспорядку, ужасному беспорядку, а именно этого Элоди особенно не терпела. В сущности, вся ее жизнь была большой борьбой с хаосом: его следовало избегать, а если не получалось – искоренять и упорядочивать.
Выбросив Алистера из головы, она взялась за статьи. В прошлый четверг их привез Тип, свалившись на нее как снег на голову. Придя с работы, Элоди обнаружила его у входа: он стоял, прислонив к стене свой старый синий велосипед, и ждал ее. На плече у него висела холщовая сумка-торба, которую он снял и протянул ей.
– Статьи моей матери, – сказал он. – Она писала их, когда мы жили в Берчвуде.
Внутри торбы обнаружилась потрепанная картонная папка, а в ней – стопка отпечатанных на машинке страниц и целая коллекция газетных вырезок. Все они были подписаны именем Джульетты Райт, которая приходилась Элоди прабабушкой. «Письма из провинции», – прочитала она.
– Мама писала их в войну. Когда она умерла, они достались сначала твоей бабушке Беа, а потом мне. Похоже, пришла пора передать их тебе.
Его поступок потряс Элоди. Прабабушку она помнила смутно: поездка в дом престарелых к очень старой женщине, когда самой Элоди было лет пять. Больше всего запомнились волосы прабабушки: густые и белые, как бумага. Элоди спросила Типа, какой Джульетта была в молодости.
– Изумительной. Красивой, веселой, а иногда насмешливой и резкой, но только не с нами. Ни дать ни взять Лорен Бэколл, если бы Бэколл была не звездой Голливуда, а журналисткой и жила в сороковых в Лондоне. Она всегда ходила в брюках. Любила моего отца. А еще любила Беа, Рыжа и меня.
– И так и не вышла больше замуж?
– Нет. Но у нее были друзья. Много друзей – все люди театра, и все помнили его. Ее страстью была переписка, она вечно кому-то писала или отвечала на письма. Такой я ее и помню: сидит за столом и пишет, пишет.
Элоди пригласила Типа наверх на чашку чая; с прошлых выходных, когда она видела его в последний раз, набралось много вопросов, которые она хотела ему задать, особенно после того, как Пиппа отдала ей фотографию Кэролайн. Она показала снимок и объяснила, где и когда он был сделан, пристально наблюдая за реакцией Типа.
– Ты не знаешь, где они сидят?
Он покачал головой:
– Подробностей маловато. Где угодно.
Но Элоди, уверенная, что он темнит, сказала:
– Мне кажется, она предложила ему заехать в Берчвуд-Мэнор на пути в Лондон. Этот дом много значил для нее, и этот человек, видимо, тоже.
Тип отвел глаза и протянул ей фотографию:
– Поговори об этом со своим папой.
– Чтобы совсем его доконать? Ты же знаешь, он ее имени до сих пор без слез слышать не может.
– Он ее любил. А она любила его. Ближе друга, чем он, у нее не было.
– Но она его предала.
– Откуда тебе знать?
– Я не ребенок, Тип.
– Значит, ты видела достаточно, чтобы понимать: жизнь – сложная штука. И многое в ней оказывается совсем не тем, чем представлялось.
Эти слова напомнили ей уклончивую фразу на ту же тему, произнесенную давным-давно ее отцом: жизнь длинна, а быть человеком трудно.
Они заговорили о другом, но, уходя, Тип повторил: поговори с отцом. Повторил так настойчиво, словно давал инструкцию.
– Он тебя удивит, вот увидишь.
Элоди пока не знала, последует она его совету или нет, но твердо вознамерилась сходить к самому Типу, как только вернется в Лондон. В четверг она так и не решилась задать ему вопрос о женщине в белом – дружба дружбой, а для одного дня волнений старику хватит; но сегодня утром, за завтраком, просматривая статьи Джульетты, она вдруг зацепилась глазом за одну деталь, которая ее поразила.
Пошелестев страничками из старой папки, она отыскала нужную статью. Почти все «Письма из провинции» были посвящены местным жителям, но попадались и другие, о родных и близких самой Джульетты. Одни трогали, другие печалили; третьи заставляли хохотать до упаду. Джульетта была из тех авторов, чье присутствие ощущается в каждой строке написанного ими текста: каждое слово, каждый оборот принадлежали ей и только ей.
