Ей пришло в голову, что сами они тоже, в какой-то мере, псевдореалистичны. Их лошади умеренно монохромны — серые, сонные, обе в преклонных летах. Возвышаясь над луговыми травами, они казались крупнее, чем были на самом деле. А горизонта за высокой травой и низкими облаками было вовсе не видать. Нарисуй их такими сейчас — будет легко соблюсти все три условия. Пате́ бы, скорее всего, оценил.
— Я лично предпочитаю классическую виктонскую школу живописи, — сказал Рэй. — Искусство ради искусства, а не эпатажа. Эпатажные полотна приковывают к себе взгляд как инородное тело на канве жизни. А идеальные картины — незаметны вовсе, настолько органично они в неё вписываются. Но есть и настоящие шедевры. Что-то, чего не хватало этому миру, и вот оно появилось. Когда их встречаешь, тебя охватывает чувство благодарности и лёгкого сожаления. Хочется сказать: «Благодарю, Творец! Пусть это создал не я, но благодарю за то, что это сотворил хоть кто-то, ведь это так прекрасно!» Виктонские классики и катреолские мастера умеют создавать такие шедевры.
— А Пате́? — спросила Паландора. Рэй замялся.
— Его называют гением… — неуверенно начал он. — И, нужно признать, он имеет нестандартный подход к живописи. Но его гениальность кажется мне несколько преувеличенной. Я видел его ранние акварели, и в них было куда больше искренности и жизни, чем в нынешних «зрелых» работах.
— Да, ты прав, — сказала Паландора, — нам обязательно стоит посетить столичную галерею. Я никогда плотно не интересовалась живописью, но ты настолько увлекательно рассказываешь, что такими темпами в мире станет одним знатоком и ценителем искусств больше.
Они по-прежнему неторопливо пересекали бесконечный луг, пока неожиданно не очутились на свежескошенной тропе. Переглянулись, по очереди указали на состриженную полосу и — вопреки недавнему сговору, преступно спешились в лугах, пестревших лиловыми шишечками клевера и ромашковыми солнышками в бахроме подвядающих лепестков. Подобно лошадям на первых пейзажах Рэя, осторожно ступали ногами — тремя на двоих — по травяному ковру, приминали созвучно потворствующий этому мятлик, обходили подорожники и лопухи. Раз зацепились платьем за чертополох, чем обидели грузного пышнотелого шмеля, в последний раз сподобившегося собрать последние капли нектара, прежде чем цветы опушатся и облетят. Шмель зажужжал, ткань потянулась, освободилась — осталась зацепка. Паландора расстроилась было, но тут же решила не огорчаться: девчонки в деревне зашьют.
— Позволь, я тебя нарисую, — попросил Рэй, разглядевший нечто прелестное в её выражении лица и в том, как быстро мимолётная грусть на нём сменилась прежней безмятежностью.
— Позволю, — ответила та, словно оказывая великую милость. — Если у тебя найдётся, чем.
К её изумлению, Рэй извлёк из внутреннего кармана лёгкого сюртука заблаговременно припасённые бумагу и карандаши.
— Я не выезжаю без них, — пояснил он. — Никогда не угадаешь, в какой момент, в какой точке бытия повстречается нечто такое, с чего я хотел бы сделать эскиз.
Паландора опустилась на колени и обхватила руками стрельчатые, с зазубринами, листья отцветших одуванчиков. Подалась грудью вперёд, замерла.
— Рисуй, — сказала она.
— Ты точно сумеешь застыть в этой позе хотя бы на двадцать минут? — спросил Рэй, устраиваясь напротив неё.
Паландора, у которой уже начало затекать запястье, обворожительно улыбнулась и подтвердила своё намерение продержаться ближайшую четверть часа. Краем глаза она наблюдала за группой божьих коровок, облепивших стебли вьюнка с трубчатыми лиловыми цветами.
— Тогда замри вот так. Не поднимай и не отводи взгляд.
— Как скажешь. Твори свой шедевр.
Уже через пару минут статичность ей опостылела. Хотелось подняться, вытянуть ноги или хотя бы повернуть шею. Жизнь вокруг стрекотала, жужжала, трещала. Крякала с нежно-зелёных небес. Аль’орн припекал, буравил белые плечи, проникал за вырез платья, растекался под ним, конденсируясь каплями пота.
«Как хорошо, — подумала Паландора, — что мне вовсе ни к чему сидеть тут истуканом».
Убедившись, что её тело не потеряет опору, девушка выскользнула из него и, несомая ветром, проплыла мимо Рэя, склонившегося над жёваной кипой листов. Задержалась за его спиной и наблюдала за тем, как он мягко кладёт штрихи на бумагу, как бережно повторяет изгибы тела натурщицы, кудрявит её локоны у висков и затеняет складки одежды. Как, допустив ошибку, качает головой и, переворачивая лист, начинает всё сызнова. Наблюдать за работой было куда увлекательнее, чем сидеть по ту сторону листа и гадать об успехах художника.
Насмотревшись вдоволь, Паландора пробежалась по лугу, пересекла его по спирали и вернулась, наконец, к своим одуванчикам.
А потом первые капли дождя упредительно стукнули их по носу и щекам. Рэй бросил взгляд на небо, оценил низость и пышность собравшихся облаков и сложил наброски. Прихрамывая, подошёл к Паландоре.
— Поднимайтесь, киана. Поедем в укрытие, пока не начался ливень.
