Это означало «да».
– Как думаешь, теперь все кончено? Я ему больше не нужна?
– Этого ты добьешься только одним путем, – шутливо отозвалась Чиро, но глаза ее при этом сверкнули. – Умри, а потом воскресни уродиной. И он оставит тебя в покое.
Можно было догадаться или хотя бы задуматься. Но сердце Мадригал не допускало подозрений. Доверие ее погубило.
– Я не смогу тебя спасти.
Бримстоун подошел к решетке. Мадригал подняла глаза. Она сидела на полу в тюремной камере и спасения не ждала.
– Знаю.
Вздернув подбородок, она устремила на него невозмутимый взгляд. Плюнет ли он ей в лицо, как это сделали другие? Это не обязательно. Даже обычное разочарование Бримстоуна было хуже проклятий остальных.
– Тебя истязали? – спросил он.
– Только тем, что истязали его.
Акиву держали достаточно близко, чтобы она слышала крики, когда его страдания достигали апогея, – самая мучительная из пыток, которые она только могла представить. Крики то усиливались, то затихали; она не знала, когда раздастся следующий, и провела последние несколько дней в изматывающем ожидании.
Бримстоун внимательно посмотрел на нее.
– Ты его любишь.
В ответ она лишь кивнула. До сих пор она хорошо держалась, спокойно и с достоинством, никому не показывая, что творится в душе. Но под пристальным взглядом Бримстоуна верхняя губа задрожала, пришлось прижать к ней костяшки пальцев. Он молчал, и она, немного успокоившись, произнесла:
– Прости.
– За что, дитя?
Издевка? По его бараньему лицу ничего не прочесть. На одном из рогов сидел Кишмиш, и его поза повторяла позу хозяина – наклон головы, ссутуленные плечи. Бримстоун спросил:
– Ты просишь прощения за любовь?
– Нет.
– За что тогда?
Она не знала, что он хочет услышать. Раньше он говорил, что ему нужна только правда, без прикрас. Так в чем же была правда? За что она просила прощения?
– За то, что меня поймали, – ответила она. – Что тебе стыдно за меня.
– Мне должно быть стыдно?
Она захлопала глазами. Не верилось, что Бримстоун станет над ней насмехаться. Она думала, он просто не придет, и в последний раз она увидит его на дворцовом балконе в ожидании казни.
– Скажи, что такого ты совершила? – попросил он.
– Ты знаешь что.
– Скажи сама.
Значит, все-таки насмешка. Она кивнула и принялась декламировать:
– Измена родине. Связь с врагом. Создание угрозы существованию химер и всему, за что мы боролись в течение тысячи лет…
– Приговор мне известен, – оборвал он. – Давай своими словами.
Она сглотнула, пытаясь угадать, чего он хочет, и сбивчиво произнесла:
– Я… я влюбилась. Я… – Бросив на него смущенный взгляд, она рассказала то, о чем до сих пор никому не говорила: – Все началось под Буллфинчем. После битвы, во время сбора душ я нашла его, умирающего, и спасла. Не знаю почему. Тогда казалось, по-другому нельзя. Позже… позже я подумала: это произошло, потому что у нас было предназначение. – Ее голос стал совсем тихим, щеки вспыхнули. – Принести мир.
– Мир, – повторил Бримстоун.
Какой наивной представлялась вера в высшее предназначение любви. Наивной, и все-таки прекрасной. В их с Акивой тайне не было ничего постыдного.
– Мы вместе мечтали о том, чтобы мир изменился, – возвысив голос, сказала Мадригал.
Последовало долгое молчание. Бримстоун просто смотрел на нее, и если бы в детстве она не играла с ним в гляделки, то вряд ли выдержала бы такой взгляд. Тем не менее, когда он наконец заговорил, ей отчаянно хотелось сморгнуть.
– И за это, – сказал он, – я должен стыдиться тебя?
Цепкие когти терзавшей Мадригал душевной боли замерли. Казалось, что кровь перестала бежать по жилам. Она не надеялась… Не смела. О чем он? Скажет ли он больше?
Нет. Тяжело вздохнув, он повторил:
– Я не смогу тебя спасти.
– Знаю…
– Ясри передала тебе гостинец.
От холщового узелка, протянутого сквозь прутья решетки, исходил изумительный аромат. Развязав, Мадригал увидела рогалики, которыми Ясри годами потчевала ее в надежде, что она хоть немного поправится. Слезы брызнули из глаз.
Она бережно отодвинула печенье в сторону.
– Не могу, – прошептала она. – Только передай, что я съела.
– Ладно.
– А… Иссе с Твигой… – Горло сдавил ком. – Скажи им…
Снова пришлось прижать к губам кулак. Она едва сдерживалась. Почему присутствие Бримстоуна так на нее действовало? До его появления ее обуревала ярость.
Не дослушав, он сказал:
– Они знают, дитя. Они все знают. И тоже не стыдятся тебя.
Тоже.
Мадригал залилась слезами. Приникла к решеткам, опустила голову и плакала, а когда почувствовала на затылке его руку, разрыдалась еще сильнее.
Кроме Бримстоуна, спасшего самого Воителя, ни единая душа не смела нарушить запрет Тьяго на свидания с ней. Бримстоун обладал властью, но даже он не мог отменить приговор. Слишком тяжкое преступление совершила она, слишком явной оказалась ее вина.
