— Давай покончим с притворством и перестанем обманывать друг друга. Генрих попытается избавиться от меня как можно скорее, и никакая сила на земле или в небесах не остановит его на этот раз. Но как он сделает это? Поползет ли он на коленях со шляпой в руках к папе римскому и признает, что был не прав и наш брак недействителен? Теперь, когда Екатерина умерла, он может сделать это без опаски. В этом случае Елизавета окажется незаконнорожденной, как Мария.
Джордж фыркнул:
— Повернуться назад, к Риму? Потерять свое положение как главы церкви здесь, а вместе с ним и все богатые доходы?
— Тогда как еще он может добиться аннулирования нашего брака?
На этот раз Джордж ничего не ответил. Он продолжал сидеть, скрестив руками, уперев взгляд в пол, и, если бы Анна не была так занята собственными предположениями, она бы заметила, какое выражение было на его лице.
— Конечно, отец не откажется приютить меня… когда все будет кончено. Даже если теперь я дохлая гусыня, не способная нести золотые яйца.
Джордж резко поднялся и собрался уходить. Он нагнулся, чтобы поцеловать ее на прощание.
— Не изматывай себя еще больше этими бесполезными предположениями. Твоя главная забота — поправиться как можно скорее, твои друзья уже соскучились без тебя.
— Мои друзья! — слабо улыбнулась Анна. — Остался ли еще хоть кто-нибудь храбрый настолько, чтобы отнести себя к их числу? — Она знала, что из тех избранных, которые состояли при дворе и над которыми она царствовала, можно рассчитывать на преданность очень немногих. Ее кузен Том Уатт и его сестры; Мэдж; сэр Фрэнсис Вестон и Гарри Норис; Уильям Бреретон. И ее любимый музыкант — Марк Смитон, с лицом фавна, с его всегда следящими за ней темными глазами, так похожими на ее собственные, и чуткими пальцами, способными извлекать из лютни чарующие тонкие звуки, напоминающие весенний день. Анна знала, что он тайно лелеет к ней безнадежную любовь. Сама эта идея была абсолютно смехотворной, учитывая разницу в их происхождении, но сейчас, когда ее гордость была грубо растоптана, мысль об обожании, пусть даже со стороны Марка, была для нее как целительное прикосновение к израненной душе.
Выйдя из комнаты, Джордж чуть не столкнулся с Мэри Уатт, спешившей к Анне. Он поклонился и пошел дальше, но она догнала его.
— Джордж, пожалуйста, остановись. Что случилось?
— Да вроде бы ничего, кроме того, о чем мы все и так знаем.
— Но что-то все-таки случилось, — настаивала она. — Я могу прочитать это по твоему лицу… И это касается Анны. — Потом, видя, что он молчит, она торопливо прибавила: — Клянусь тебе, что не скажу ей ни слова, но я должна знать.
Он обнял ее и привлек к себе, и, даже пребывая в тревоге, Мэри ощутила пронзившую ее радость от этого его объятия.
Он между тем уныло проговорил:
— Вчера его величество встречался с моим дядей Норфолком, Кромвелем и Риотсли. Он заявил им, что был вовлечен в этот брак колдовскими чарами!
— О нет!
— А потом… потом он добавил: «В Священном Писании сказано: «Да не дозволено будет ведьме жить на земле».
Они стояли, застыв на месте перед лицом грядущего ужаса.
Было воскресенье, день, когда все светское общество прибывает ко двору, чтобы отдать дань уважения королю, поприветствовать друзей и как следует присмотреться к недругам. Чапуиз стоял на галерее Гринвичского дворца, с глазами, как два темных озерца, полными раздумий, слушая и разглядывая все вокруг себя. Здесь, в самой сердцевине творящейся в мире политики и интриг, которые эту политику двигали, иностранные послы при английском дворе находили богатую почву для собирания сведений для своих донесений. А этот месяц 1536 года был особо богат на урожай всяческих событий. Имперский посол глядел через открытое окно в парк, где зеленеющие деревья слабо мерцали в лучах бледно-золотого солнца, и вдыхал в себя соблазнительные запахи холодной травы, листьев и майских цветов. В такой день можно простить Англии ее печальную зиму, но только до наступления следующей!
