Несколько позже к ней заглянула леди Кингстон, что стало уже ежевечерним ритуалом. К счастью, жена коменданта не отличалась особой чувствительностью. В противном случае ее жизнь была бы невыносимой: ведь ей все время приходилось находиться в самом центре душераздирающих трагедий. Но даже для нее последние семнадцать дней оказались очень тяжелыми. Тот небольшой запас чувств, который еще оставался у нее, за эти дни был полностью исчерпан холодящими кровь звуками, доносившимися из камеры Анны: дикими рыданиями, перемежающимися с еще более страшными взрывами хохота. Леди Кингстон всеми силами старалась сделать свои посещения Анны лишенными всякого личного отношения, сводя их к пустопорожним разговорам.
Когда она вошла сегодня вечером, Анна подняла на неё глаза от листа бумаги, который присыпала песком.
— Представьте себе, я только что сочинила стихотворение.
— Да что вы говорите? Какое… какое прилежание со стороны вашего величества.
Она намеренно сделала акцент на титуле, который со вчерашнего дня был не более чем данью вежливости.
— Мне следует проставить дату. Сегодня…
— Восемнадцатое мая.
— Ах да, день, который я буду помнить до конца жизни.
Она рассмеялась, и леди Кингстон, боясь очередного истерического припадка, поспешила предложить:
— Может быть, вы прочтете его мне? Я так люблю стихи. — Это было откровенной ложью, ибо она так же любила поэзию, как слепец — прелестный закат солнца.
Анна медленно начала неожиданно охрипшим голосом:
Леди Кингстон внутренне содрогнулась, стиснула зубы, но нашла в себе силы выговорить:
— Как прелестно, это так… так… — Она тщетно пыталась подыскать нужное слово, но, так и не найдя его, повторила: — Правда, прелестно. А у меня никогда не хватало мозгов, чтобы срифмовать хотя бы две строчки.
— А у меня этот дар с детства, — самодовольно ответила Анна. — А мой брат… — Она запнулась, пронзенная воспоминанием.
Леди Кингстон поспешила заполнить паузу:
— Могу я оставить ваше стихотворение себе на память? Для меня это было бы большой радостью.
— Конечно, оно ваше, но в обмен я попрошу вас об одной услуге.
— У меня же нет никакой власти здесь, — начала леди Кингстон осторожно, но Анна неожиданно вскочила и потом упала перед ней на колени, умоляюще сложив руки.
«Совсем чокнулась, — подумала жена коменданта. — Но, если бедное существо решило позволить себе поиграть в эти игры, мне следует потакать ей».
Слабым голосом она проговорила:
— Вашему величеству не пристало валяться у меня в ногах.
— Нужно ли напоминать вам, что я всего лишь женщина, которой предстоит скоро умереть? Поэтому я умоляю вас выслушать меня, ибо после завтрашнего дня я уже никогда ни о чем не смогу попросить. — Она замолчала, собираясь с силами. — Мадам, я умоляю вас как можно скорее поехать к леди Марии. Встаньте перед ней на колени, как я сейчас стою перед вами, и скажите… скажите… — Она отчаянно подавила последние остатки гордости в отношении всего, что касалось Марии. — Я молю ее о прощении за все то зло, которое причинила ей. На долю одинокой, оставшейся без друзей девочки, разлученной с матерью, выпало так много гонений и несправедливостей, к которым и я тоже приложила руку. Однажды я попыталась протянуть ей руку дружбы, но с тех пор много воды утекло. — Она вскинула подбородок. — Мое отношение к леди Марии таким тяжелым камнем лежит на моей совести, что все остальные мои грехи по сравнению с этим — ничто. Вы сделаете, что я прошу, мадам?
— Обязательно. Даю вам слово. — Приведенная в крайнее замешательство этим проявлением раскаяния леди Кингстон сухо кашлянула, постаравшись разрядить атмосферу несколькими ничего не значащими замечаниями, и поспешила удалиться в свои покои. За ужином она сказала мужу: — Все же мне совсем не верится, что она одна целиком ответственна за то, как жестоко обращались с бедной леди Марией. Король прекрасно знал обо всем, но смотрел на все это сквозь пальцы, а может быть, даже и прощал. Я виню его в гораздо большей степени, чем ее.
