– Но это же… Я… – Мари-Жозеф замолчала, не в силах найти ответ, боясь за сестру.
– Разве во Франции и на Мартинике не так?
Кровь отхлынула от лица Мари-Жозеф, ее объял холод, она едва не упала в обморок.
– Сестра, – запинаясь, начала было она, – неужели вы хотите сказать…
– Да, мы действительно сестры, разве вы не догадывались? Моя мать была рабыней нашего отца, он мог распоряжаться ею как собственностью, по своему усмотрению, – так он и поступал. Какое ему было дело до ее чувств? До ее страха, горя, отвращения?
Мари-Жозеф бессильно ссутулилась, уронив руки на колени, устремив взгляд в пол.
– Вы его ненавидите? Ваша мать его ненавидела? Я для вас – враг?
– Никакой ненависти я к нему не испытываю. Так было угодно судьбе. Я люблю вас, мадемуазель Мари, и сожалею о том, что мы видимся в последний раз.
– Я тоже люблю вас, мадемуазель Халида, и сожалею о том, что нам суждено навсегда расстаться.
Халида вложила в руку Мари-Жозеф маленький узелок:
– Ваши жемчуга!
– Это не вся нитка! Мы же обещали друг другу делить радость и горе. Мне пора.
Они поцеловались. Халида выскользнула за дверь и ушла навстречу неизвестной участи, которая страшила Мари-Жозеф едва ли не больше, чем ее собственная.
Предстоящая аудиенция у короля внушала Люсьену ужас. Король был слишком разгневан на него и слишком разочарован, чтобы передать его судьбу в руки стражников или тюремщиков. Люсьен пользовался всеми благами, доступными в темнице, получал чистое белье, изысканные яства и вина. С ним обходились неизменно учтиво. Спина у него болела не чаще, чем обычно.
Иными словами, у него было все, кроме свободы, общения и утешения, даваемого близостью. Он точно замер над пропастью до той минуты, когда Людовик низвергнет его в бездну, и надеялся, что не увлечет с собою Мари-Жозеф.
Мушкетеры отвели Люсьена в караульную возле личных покоев его величества, где уже томились в ожидании Ив и Мари-Жозеф.
«Как странно, – подумал Люсьен, – достаточно мне увидеть ее, как меня переполняет ликование, словно я ласкаю ее».
Он взял Мари-Жозеф за руку, и вместе они вступили в зал, где предстояло решиться их судьбе.
Королевские покои утопали в сокровищах. Они громоздились на столах и стульях, занимали почти весь пол, точно в пещере дракона. Повсюду были свалены в беспорядке золотые браслеты, пекторали и доспехи вместе с диадемами, медальонами и странными, расходящимися раструбами, цилиндрами. На паркете то там, то тут стояли нефритовые статуэтки с бесстрастными ликами. Одна из них странным образом напомнила Люсьену отца.
Его величество вглядывался в глазницы хрустального черепа. Рядом с ним сидел папа Иннокентий, совершенно равнодушный к рассыпанным вокруг сокровищам, и перебирал обычные четки. Зерна четок постукивали о деревянный ящик у него на коленях: ящик для живописных принадлежностей Мари-Жозеф. Перед ним стоял стол, на котором во множестве лежали книги и бумаги.
Король выбрал золотую пектораль, надел на шею и расправил локоны черного парика. На груди у него засияло золотое солнце.
Со всех сторон на монарха был устремлен застывший взор загадочных золотых статуй. Людовик молча рассматривал пленников.
– Я любил всех вас.
– Меня радовала ваша красота, ваше обаяние и ваш музыкальный дар, – изрек он, обращаясь к Мари-Жозеф.
– Я восхищался вашими открытиями. Я гордился таким сыном, – изрек он, обращаясь к Иву.
– Я ценил ваш ум, вашу храбрость, вашу преданность. Я ценил то, что вы неизменно говорили мне правду, – изрек он после долгой паузы, обращаясь к Люсьену.
Он швырнул череп на пол.
– И вы предали меня!
Череп словно взорвался, его осколки разлетелись по паркету.
– Отец де ла Круа…
– Да… – Ив откашлялся. – Да, ваше величество.
– Я передаю вашу судьбу в руки его святейшества и повелеваю вам повиноваться ему безусловно.
– Да, ваше величество, – прошептал Ив.
– Мадемуазель де ла Круа…
– Да, ваше величество, – произнесла она звонко и отчетливо, словно русалка, начинающая песнь.
– Вы оскорбили не только меня, но и его святейшество, моего кузена. Вам предстоит принять наказание от нас обоих.
– Да, ваше величество.
Иннокентий заставил ее ждать, пока, перебирая четки, не прочел все положенные молитвы.
– Я запрещаю вам отныне предаваться нелепой и постыдной страсти к музыке, вы более не будете сочинять, – объявил Иннокентий. – Не для того, чтобы спасти вашу девическую стыдливость – она уже утрачена, – но лишь для того, чтобы дать вам почувствовать всю силу моего гнева. Вам надлежит хранить молчание.
Мари-Жозеф опустила глаза долу.
– Пусть будет так, – добавил Людовик, – хотя это и огорчительно. Если бы она была мужчиной, из нее получился бы недурной композитор. Мадемуазель де ла Круа, я налагаю на вас следующее наказание. Вы хотели выйти замуж и родить детей. Я намеревался было лишить вас радостей брака и навеки заточить в монастыре.
Мари-Жозеф побледнела.
«Я осажу монастырь, словно вражескую крепость, – пронеслось в голове у Люсьена, – возьму приступом, ворвусь и…»
– Но это слишком простое решение, – возразил сам себе Людовик.
Отвернувшись от Мари-Жозеф, он обратился к Люсьену:
– Вы покинете двор.
