«Я был прав, когда вообразил столь суровое наказание», – подумал Люсьен.
– Я лишаю вас поста губернатора Бретани и передаю его месье дю Мэну. Вы откажетесь от титула и имений в пользу вашего брата…
Благополучие семьи, столь тщательно выстраивавшееся Люсьеном, висело на волоске.
– …и женитесь на мадемуазель де ла Круа. Жить вы будете на приданое, которое я ей пообещал. Если вы не дадите ей детей, то разобьете ей сердце. Если вы дадите ей детей, то нарушите свою клятву и покроете себя позором в глазах женщины, которую любите, подобно тому как нарушили клятву, некогда данную мне.
– Да, ваше величество.
Наконец Люсьену изменило самообладание. Эти слова он произнес едва слышно.
– Я соблаговолил сохранить вам жизнь, но не желаю более видеть никого из вас.
Он милостиво кивнул Иннокентию:
– Забирайте своего священника, кузен.
– Морская женщина покаялась?
– Нет, ваше святейшество.
– Она объявила войну земным людям, – сказала Мари-Жозеф, – а потом исчезла.
– Мне следовало бы отлучить всех вас от Церкви…
Ив упал на колени.
– …но я этого не сделаю. Отец де ла Круа, я повелеваю вам употребить вашу священническую власть. Святая Мать наша Церковь оказалась перед лицом ужасной угрозы. Морские твари…
– Они – не твари, а люди, ваше святейшество! – воскликнула Мари-Жозеф.
– Да, – согласился Иннокентий.
Люсьен был удивлен не меньше Мари-Жозеф и Ива и не поверил своим ушам: папа римский признал факт, наносящий сильнейший удар по его репутации.
– Ваше святейшество, – произнес Ив, – они почти вымерли из-за гонений Церкви. Вместо того чтобы явить им слово Божье…
– …и потому…
– …мы подвергали их пыткам и мукам, словно демонов…
– …историю надлежит…
– …мы охотились на них, как на диких зверей. Я… – Ив умолк, осознав, что перебил Иннокентия.
– …переписать. – Иннокентий кивнул. – Историю надлежит переписать.
Он открыл ящик для живописных принадлежностей и извлек из него стопку листов – эскизы Мари-Жозеф, документировавшие вскрытие. Он скомкал один рисунок и поднес его край к пламени свечи. Листок мгновенно вспыхнул, едва не опалив ему пальцы. Он бросил пепел на золотое ацтекское блюдо.
– Отец де ла Круа, налагаю на вас следующее покаяние. Вы обязаны повсюду отыскивать упоминания о русалках.
Папа схватил книгу месье Бурсена, лежавшую рядом с ним на столе, и швырнул ее на пол.
– В любых книгах.
Он разбросал пачку писем, дожидавшихся перлюстрации, последнюю добычу королевского Черного кабинета; адрес на некоторых был написан размашистым почерком мадам.
– В любых письмах.
Он вырвал несколько страниц из последнего тома дневника месье де Данжо.
– Вам надлежит сделать все от вас зависящее, чтобы предать забвению придворные празднества, дерзновенно превозносящие и воспевающие русалок, и искоренить самую память о сих тварях. Эта карусельная неделя должна вашими усилиями исчезнуть из памяти людской.
Он швырнул на пол несколько лубочных картинок с изображением Шерзад и с описанием ее истории.
– Уничтожьте любую картину, любую легенду, любое упоминание об этих созданиях, в том числе и текст декреталии, в коей русалки почитаются не демонами, а тварями.
Он передал Иву пергаментный свиток, исписанный черными чернилами, с золотыми и алыми инициалами.
– Вы сотрете самую память о русалках. И ныне живущие, и грядущие поколения никогда о них не узнают. Поступайте, как велит вам совесть.
Ив склонил голову. Он развернул свиток и поднес к пламени свечи. Пергамент задымился, скорчился и загорелся. Зал наполнился едким запахом горелой кожи. Ив обжег пальцы и уронил пепел на ацтекское блюдо.
Иннокентий встал с кресла:
– Кто поведет к алтарю эту женщину?
Ив не проронил ни слова.
– Я, – откликнулся его величество.
«Я замужем, – думала Мари-Жозеф. – Меня венчал сам папа римский, меня вел к алтарю сам король Франции и Наварры… а я совершенно равнодушна к этой чести. Единственное, что мне важно, – это то, что я люблю Люсьена, а он любит меня».
Однако он мало походил на влюбленного. Сидя на приоконном диванчике, он, пока она собирала свои скудные пожитки, рассеянно поглаживал кота и глядел в пространство. Мари-Жозеф готовила для Геркулеса корзину, и тот подозрительно косился на ее манипуляции.
– Вы можете жить отдельно от меня, – предложил Люсьен.
Мари-Жозеф удивленно воззрилась на него.
– У вас будет свобода, приданое, возможность заниматься наукой. Я должен покинуть двор и никогда вас не побеспокою…
– У нас будет настоящий, а не фиктивный брак.
– Но, любовь моя, – посетовал он, – не забывайте, я больше не граф де Кретьен. Я всего-навсего Люсьен де Барантон.
– Мне все равно.
– А мне нет. У меня ничего нет, я нищий. Я ничего не могу вам дать. Ни титула, ни богатства, ни детей.
– Ну, все-таки нищета нам не грозит, обещаю! Однако я предпочла бы нищету с вами роскоши с другим. Нищета с вами – это свобода и сердечная склонность, забота и любовь.
Она взяла его за руки, на которых уже не было колец.
– Я была бы счастлива родить дитя, исполненное вашей храбрости и благородства. Но не буду вас мучить.
Она провела кончиком пальца по его брови, по щеке.
– Надеюсь, что когда-нибудь вы передумаете.
