Миранда вспоминает фотографию. Отцовский армейский альбом. Кору на наложенном кадре.
Нож на кухне: клац, клац, клац.
Парочка поворачивается, и женщина, тесно жмущаяся щекой к сердцу Хирама, оказывается не Корой Крабтри. Миранда помнит ее с похорон Хирама, когда она стояла в магазине рядом с пастором, держа накрытое блюдо с какой-то запеканкой, от которой Миранду потом вырвало.
С ее отцом танцует Лена Коттон.
Они целуются, отрываются друг от друга, и Хирам выходит из комнаты, заходит в туалет, минуя завороженную Миранду и не видя ее, а Лена поворачивается, стоя босиком на ковре, чтобы выглянуть из окна в ночь. Хирам окликает ее из-за Мирандиной спины, а когда оба оборачиваются, вспыхивает фотоаппарат, запечатлевая первый кадр пленки, которую так и не вынимали после того, как умерла Кора Крабтри. Лица сливаются, кажущийся венчик на фото – не игра света, а блеск светлых волос Лены Коттон.
Миранда отступает на шаг.
Нож клацает на кухне. Клац!
Лена переводит взгляд на Миранду. На мгновение ее глаза вспыхивают золотом, как у того журавля. А потом тускнеют.
– Билли лжет, – говорит она. – В той девочке от него ничего нет. Неужели ты сама не видишь?
Миранда смотрит на отца. Он смеется, настраивая фотоаппарат. Эту улыбку она помнит из детства – такая улыбка, словно облака расступаются и открывают солнце… и да, она ее видит, и эта схожесть вдруг кажется такой отчетливой. Девочка так же улыбалась Мальку возле бани, тепло и легко. Миранда подсознательно, по-детски, сложила руки в фигуру – в слово, означающее «сестра».
Лена отворачивается к окну, туда, где на фоне влажной грозовой тьмы горят похожие на часовых фонари Коры.
– Хирам заплачет, – говорит пасторская жена, у нее такой ровный голос, он совсем лишен эмоций. – Когда увидит, как испортил фотографию твоей матери. А потом скажет мне, что все кончено. Что это просто невозможно. – Она поворачивается боком, и Миранда видит, что она держит одну руку на раздувшемся, полном животе. – Я даже не буду рассказывать ему про ребенка. Иногда это безопаснее – не знать правду. Тебе так не кажется, Миранда?
Музыка уже стихла, игла «Виктролы» зацарапала, застучала.
– Мышка. – Голос у нее за спиной.
Миранда оборачивается.
Женщина, резавшая овощи на кухне, перестала быть Корой. Теперь ее улыбка – уродливая и натянутая, зубы – серые и грязные.
– Мышка, – говорит Искра, и у старой ведьмы кровоточит макушка, каждый удар ножом по дереву каким-то образом вскрывает рану у нее в волосах, оставляя новые и новые порезы. Кровь стекает по ее шее, по рукам, пропитывая платье насквозь, обагряя кожу – старую, обвисшую, всю в прожилках.
Кровь льется по Искриному лицу и капает на линолеум между ее башмаков. Она пересекает кухню, подходя к шкафу, за ней тянутся алые следы. Только шкаф – это не шкаф, а занавеска из устричных раковин, и из-за нее Искра берет банку – зеленое стекло с ведьминого бутылочного дерева – и протягивает ее Миранде. Старухины ноги теперь приросли к кухонному линолеуму, а веснушки на покрытых паутиной вен икрах темнеют до цвета древесной коры, и каждый из десяти пальцев на ногах прорывает обувь и впивается в пол. На коленях распускаются маленькие белые цветочки, вокруг них жужжат пчелы.
Миранда отшатывается от банки, когда женщина-дерево-сущность ставит ее на прилавок.
Речная вода с илом, где, точно рыба, всплывает глаз, чтобы удариться о стеклянную стенку. Радужка – василькового цвета.
Красавчик Чарли.
– У тебя есть другое ДЕЛО, – говорит старуха. Ее голос постепенно становится ниже. – ЕСТЬ ЧТО УВИДЕТЬ. – На щеках прорастают лозы, и на них распускаются листья, будто пальчики у младенца, когда он разжимает ладошку.
– Ты лешачиха, – говорит Миранда.
Сущность склоняет голову.
«Я ЕСТЬ ЗЕМЛЯ, Я ВОЗДУХ, Я ГРАНИЦА ЗЕЛЕНОГО КРАЯ. Я ЗЕМЛЯ. Я ЖИЗНЬ. Я СМЕРТЬ. Я ЕСТЬ».
Лицо лешачихи сплетается по новой, в волосах раскрываются желтые цветы. Она роняет кухонный нож, и земля сотрясается. Сущность широко раскидывает руки, и ее конечности становятся ветвями, которые пробиваются сквозь рифленые панели стен. Пол трескается и раскалывается, когда чудовище растет, заполняя комнату и весь дом. Оно прорастает посреди гостиной, пробивается через рухнувший потолок, и ствол дерева принимает форму – широкую, сильную и старую. Внутри двух дупел, все еще грозных, – свет солнца, а сама комната – как раскаленная добела печь. Свет пульсирует, вьется вдоль ветвей, точно кровь по венам.
– Я тебя не боюсь, – сказала Миранда. – Мальчик мой, а не твой.
Смех, мощный, раскатистый – сотрясает стены. Картины падают с гвоздей.
«ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ИЗМЕНИТЬ ЕГО ПУТЬ. ОН ПРЕДНАЗНАЧЕН ДЛЯ МОЕГО ДЕЛА».
– Ты не можешь его забрать.
«МЫШКА, ДУРОЧКА, ЧТО ТЫ ЗА НЕГО ДАШЬ?»
– Что угодно, если нужно. Все отдам.
«ЗАЙМЕШЬ ЕГО МЕСТО?»
Миранда колеблется, затем кивает.
Лешачиха смеется, и теперь стены рушатся, доски отваливаются, будто мясо с костей. Миранда бегом спускается в магазин, где лешачиха проломила пол огромным клубком мха, корней и земли. Она вылетает через сетчатую дверь в ночь, где слышно только цикад, выводящих свои неистовые песни, сидя на деревьях.
