«А ежели б силком не назначили, такую б по доброй воле никто не забрал…» — злилась Агнешка в мыслях, зная, что думает скверно, но вопреки доброму свету чёрная желчь закипала в её нутре.
И она смотрела.
Смотрела, как старый мольфар привычно читает заговор, поджигает душистые травы, окуривает ими комнату и лик Каталины, проводит ладонью по её израненной шее умелым, спокойным жестом.
Ксилла вела себя тихо. Ей, как и Юфрозине до этого, было страшно. Но причина страха имела иные корни. Не духи её волновали, не рваный ветер, не разбушевавшаяся гроза. Да и бесовские курения не беспокоили настолько сильно, как возвращение до дому. Надобно было вернуться пораньше, чтобы отец Тодор не выкупил их с дочерью отлучения. Попадья не думала, как станет жить Каталина с новым голосом. Может, и голоса никакого нового не случится. В конце концов, её и немую обвенчают запросто. Не накликать быть новых бед, а там уж — разберётся само собой.
Дымный чад заполонил полностью комнатушку. Каталина принялась кашлять. Сначала тихо, а потом совсем зашлась как чахоточная. Ксилла уж было ринулась к дочери, но мольфар остановил.
Кашель становился лёгочным, дерущим горло изнутри. Девушка давилась мокротой. Штефан утирал ей лицо и шею чистой водой, а она продолжала кашлять. На пол полетели жёлтые, гнойные сгустки. Каталину забило лихорадкой. Мольфар читал одному ему понятные слова. И духи затанцевали по стенам под его монотонную песнь. Попадья охнула, когда в выхваченном свете проползла змеиная тень и тут же крылась. Вот тогда и впрямь ей стало страшно самым обычным человеческим страхом.
Дождь, видимо, вздумал проломить крышу большими отчаянными каплями, а гром решил рассечь небо. Из небесного разлома сплошным потоком летели прозрачные стрелы, и где-то неподалёку застонала сама земля, не в силах терпеть столько мучений.
Каталина чувствовала, что срастается с полом, точно дерево. Пробивает корнями, идущими из пальцев её, половые доски. И уходят корни эти глубоко-глубоко в почву и оттуда впитывают растворённые соки, оттуда черпают силу, несопоставимую с силой даже самого крепкого мужчины. Белёсые глаза девушки закатились. Она вскрикнула вровень с очередным громовым раскатом. Да так пронзительно, что Ксилла зажмурилась и сдавила уши ладонями.
А потом всё стихло.
Штефан подлил воды в сожжённый пепел, намешал пальцем густую кашицу. Этой кашицей хорошенько смазал шею Каталины и обернул её же платком.
Отойдя в другой угол пристройки, мольфар окончательно стих и принялся оттирать котелок от остатков кашицы. Каталина открыла глаза, потрогала замотанное горло. Ксилла подползла к ней на карачках, удивлённо и боязливо взирая на дочь.
— Кажи что-то, — попросила она.
— М… — попробовала выдавить Каталина и на первом же звуке поперхнулась.
— Не торопись, — сказал Штефан, не поворачиваясь к гостьям. — Торопиться потом будешь. Хотя и потом не надобно.
— Ма..тушка… — прозвучало внезапно в тиши комнатки. — Матушка… — почти чисто в каждом положенном слоге. — Матушка…
Каталина расплакалась. Мать прижала её к себе, не веруя, что чудо всё-таки свершилось.
— Слава тебе, боже… — шептала попадья, успокаивая рыдающую дочь. — Слава тебе, боже… Смилостивился… Смилостивился…
— Матушка… — раз за разом произносила Каталина.
Ей тоже не верилось в чудодействие. Не могло повериться. После долгих лет мук и страданий спасение пришло так скоропостижно и почти безболезненно. Ни гороха под коленями, ни обжигающих хлыщавых плетей, ни бесконечных молитв. Только травы, монотонный шёпот и вода. И пальцы-корни, которые Каталина ещё немного ощущала, хотя никаких корней из неё уже не росло.
Всё закончилось…
— Утром натощак и в вечер перед сном, — сказал Штефан, передавая Ксилле свёрток с россыпью разнотравья. — Настояться с луны до луны в кувшине и пить по глоточку три раза по десять дней. Запомнила?
— Запомнила! Запомнила! — едва не рыдала Ксилла.
— Криком не кричать, шёпотом не шептать, песни не петь, — продолжал мольфар. — Беречься от холода и сквозных ветров. Запомнила?
Каталина, переставшая лить слёзы, коротко кивнула. Мать уже облачала её обратно в одёжи, неустанно причитая:
— Хвали Господа! Хвали! Славь Отче нашего милосердного!
Агнешка отвернулась. Подтянув колени к груди, подпирая стену спиной, она застыла на лавке с пустыми глазами. Ей тоже хотелось плакать. И не моглось.
Ведь ни слёзы, ни любая другая водица не могли исцелить её жизни. Бренное тело латается, а на душе заплату не поставишь. Хромая нога срастается, дряблые связки набирают силу. И слабые волосы, и сорванные поясницы, и треснутые ногти — всё можно починить. А душа, распятая ржавыми гвоздями несправедливости, продолжает кровоточить.
Судьба это такая или испытание, или наказание, или что-то другое — Агнешка не знала. Зато теперь она знала, что Каталина способна произнести древнюю клятву на заречении, а потом уж и в церкви на венчании. А после и в супружеской опочивальне сумеет заговорить ласковые слова суженному своему Янко…
— Живенько-живенько, — всё подгоняла дочку попадья, чтобы как можно скорее покинуть мольфаров дом.