В последний момент Каталина повернула взор к неподвижно сидящей на скамейке девушке. Взгляд чёрен и взгляд светел сошлись воедино, устремлённые друг к другу. И каждая в тот миг опалила другую. Каждая углядела и свет, и тьму. И каждая осталась при своём неотступно.
Гостьи ушли.
Мольфар вышел из пристройки, отирая шершавые мозолистые пальцы куском пакли.
— Тятя, почто ты их привечаешь? — спросила Агнешка. — Нет в них добра. И совести нет. Ничего нет, кроме корысти. Погляди на платки их. Кажный по три серебра. Корову целую купить можно. А они и благодарствия словом не оставили.
— Некуда нам корову девать, — ответил Штефан. — Это ж коровник надо и доить её дважды. Кто корову доить будет?
Он чуть заметно улыбнулся, а дочка его вздохнула:
— Не пойму я тебя… Ты всё говоришь, что добро делаешь. Что не можешь иначе. А какое это добро, если они как были алкающими, так и сталось с ними. Не прибавилось им добра ни капельки.
Настала очередь вздыхать Штефану:
— Твоя правда, Агнеш. И твоя же кривда. Я ведь не людям или зверью помогаю. Я помогаю душам. А души, что звериные, что человечьи, не ведают зла. Они чистые всегда. Добра им и так в достатке. Всё в мире — есть добро. Нужно только не на платки глядеть.
— А куда ж? — с грустью поинтересовалась Агнешка.
— В глаза, — уверенно ответил мольфар.
Девушка промолчала.
Она глядела в глаза Каталине. Вот только что глядела. Но разглядела там лишь пустоту и одиночество. За себя Агнешке и вовсе было страшно. Что смогла уличить Каталина в чёрных очах?.. Едва ли добро.
— Агнеш, — Штефан опустился на лавку подле дочери. — У каждого на свете своё предначертание. Моё — быть мольфаром. А оттого делать, что должно, не ища уплаты взамен. Служение моё — и есть плата за силы, которые мне были даны. Пойми, Агнеш, кому подвластна большая сила, тот сам обязан служить людям, а не выжимать из них тот мизер, что им дан. Разве чего-то тебе не хватает? Платка или коровы? Или серебра?
— Нет, тятя, — девушка сникла, пристыженная отцовскими словами. Всё по справедливости говорил Штефан. И пока он говорил, справедливость как будто бы оставалась сама собой. Но, как только отец смолкал, справедливость вновь стремилась поскорее исказиться. — Всего мне в достатке. Всего хватает.
В тот миг Агнешка нисколько не лукавила. Не юлила. Не говорила того, о чём ей самой думалось как-то иначе. Она говорила от сердца и в помыслах своих сетовала не на отсутствие расписных платков или молоконосной скотины.
Её угнетала та непреодолимая пропасть, что пролегла меж людскими страстями и чистыми порывами души. Каждый, ступающий по земле, был с рождения наделён и тем, и другим. Но согласия в этом бесконечном хитросплетении будто бы никогда не наступало.
— Они ненавидят меня, тятя, — горестно вздохнула Агнешка. — Каждый раз за разное. За то, что матушки у меня нет. За то, что отец мой — мольфар. Ведьмой меня кличут, сторонятся, шушукаются, поносят. А на мне нет никакой вины, правда же?
— Правда, Агнеш, — Штефан обнял дочь, крепко-крепко. — Всё правда. Но у других другая правда. И каждому со своей правдой делить судьбу. Когда-то и твоя мать разделила горькую чашу. Так было и есть.
Девушка легонько вздрогнула, когда отец припомнил женщину, что дала жизнь Агнешке и которую сама Агнешка никогда не знала даже самую малость.
— Кем была моя матушка?
— Чистой душой, — спокойно ответил мольфар. — А остальное неведомо и неважно.
Повисла тишина. Агнешка стёрла краем рукава выступившую слезинку.
Ветер уснул, и дождь прекратился. Воссияла улыбчивая луна на небосклоне. И горный склон ненадолго погрузился в обманчиво безмятежный сон.
Беспокойные зрачки попривыклись к тьме, разрослись чёрной дырой по глазному яблоку и затаились. Голодный взгляд упал на дорожку, щедро облитую лучным свечением. По дорожке шли двое. И заскорузлая тень истового презрения зашевелилась под рёбрами, дала о себе знать.
Двое поторапливались и всё равно брели медленно, стараясь обойти грязные лужи, не замочив ботинок и не замарав подолы. Глаза следили за ними, глаза жаждали мести.
Ослушание — порочнейший из грехов. А все, все они, каждый, кто хоть раз гляделся в эти глаза, рано или поздно ослушивались. И всех ждала кара. Непременно ждала, потому что заблудшим овцам надобно преподать урок.
Две овцы приближались к дому.
Отец Тодор дождался, когда откроется дверь и когда двое войдут восвояси.
Он был необычайно терпелив. Особенно с приездом в Боровицу, многое приходилось сносить. Так многое, что подчас казалось, вот и наступил предел. Однако всякий раз убеждался: есть ещё запас прочности — не убило до смерти, не скосило навзничь. А значит нужно и впредь бороться за праведное деяние. Праведникам всегда хуже других приходится, особенно по части терпения. Только так куётся правое дело.
Ксилла первой ступила в горницу. Каталина — за ней следом. И обе застыли при виде святого отца.
— Отче… — проронила попадья и немедленно бросилась целовать указующий перст.
Однако Тодор отнял руку и смерил недостойную жену свою осуждающим взором.