— Лисия! — она закричала, что есть сил.
Янко схватил Агнешку за другую руку. Они уже выбрались из дома и лезли вверх по камням, оттого вырвавшийся крик тотчас разнесло по ущелью.
— Любимая, нам надо убегать, — упрашивал Янко.
— Ей больно… — проронила Агнешка. — Лисии… больно.
— Уже нет, — сказал Штефан. — Ей уже никогда не знавать боли.
Медленно-медленно Агнешка припала на камни и заплакала. Хоть и знала она, что время скорби ещё не назначено, что есть иные дела и останавливать их она не имеет никакого права, а всё равно эта новая утрата подкосила её слишком жестоко, слишком внезапно, слишком тяжело.
— Вставай, вставай, любимая, — просил Янко.
Агнешка не слушала его и глядела на дом, где уже вовсю полыхали рыщущие огни. Вот они добрались до задней комнаты. Вот промелькнули в раскуроченном окне. Вот уже выставилась наружу первая голова кого-то из селян. Вот уже заметил тот беглецов и дал сигнал остальным.
— Вы бегите. Бегите, — сказал вдруг Штефан. — А я тута их встречу.
— Нет! — заорала его дочь. — Не бывать такому никогда!
— Агнеш, услышь меня, доченька.
Мольфар обнял девушку, успокаивая нежным голосом своим, что согревал и баюкал Агнешку всё долгое и не всегда беззаботное детство. Единственный голос, заменивший ей и колыбельные родной матери, и наказ родного отца. Но голос по-настоящему родной совсем иной родственностью, какую создаёт только время и долгие упорные усилия.
— Услышь меня и послушай, — просил Штефан, видя, как неминуемо сокращается расстояние между ними и злобной толпой. — Мы снова встретимся в бесконечной Нави. Обещаю, что найду тебя, когда придёт твоё время. Но не сегодня. Сегодня ты должна спастись. Должна, Агнеш!
Штефан слегка ослабил объятья, и всё ещё пребывающую под чарами его слов девушку схватил Янко. Он уже не спрашивал и не просил. Он тащил волоком Агнешку, невзирая на её сопротивление.
В конце концов, она призвала свою стойкость, встала на ноги, пошла добровольно. Слёзы не кончались. Слёзы стыли на ветру, слёзы резали глаза.
Внезапно перед Агнешкой вплыла непонятно откуда взявшаяся картина: горный перевал, вот точно также хлещет снег, деревья гудят, как и все кости в теле. Агнешка куда-то идёт. Точнее — её несут в чём-то, что было ещё несколько часов назад тёплым и мягким. Однако лютая непогода постаралась превратить ласкучий мех в ледяные шипы, а тонкую шерсть в металлический саван.
Агнешка умирала. И отчего-то знала: та, что дала жизнь, тоже умрёт. И всё случится так скоро…
Впереди запылал огонёк робкого спасения. Агнешка признала отца — мольфара Штефана на двадцать зим моложе. Она улыбнулась ему. Это было единственным, что Агнешка могла сделать, хотя улыбки её никто не увидел.
А теперь она видела, как по лунной дороге уходит в Навь её матушка. Тело Сарики лежало на земле, однако дух её стремился в бесконечность.
И тогда Агнешка поняла, что больше не видит прошлого, она видит настоящее. Но весь ужас состоял в том, что у края той же светящейся дорожки стоял ещё и Штефан.
Он стоял и наблюдал, как растворяется в Великом Ничто Сарика. И улыбался.
Агнешка в ту же секунду подняла голову.
Лавина из людей, камней, оружия и огня заполонила склон. Свет одного из факелов выхватил уже другую картину: как мольфар лежит поверженный на горе, а прямо над его головой деревенский мужик заносит тяжеленный валун, что едва удерживают его руки.
— Нет! — заголосила девушка. — Нет!!!
Мужик повернулся на звук. Валун рухнул вниз.
И в следующую секунду чьи-то грязные огромные лапы впились в Агнешкин тулуп.
Кажется Янко кричал. Кажется, его пытался удержать голова Шандор. Кажется, Янко почти удалось его одолеть. Опять. Почти.
А до конца — не удалось.
Удар дубиной присмирил его прыть. И последнее, что увидел юноша, когда на глаза его беспомощно опадали веки, — как уносят его возлюбленную, как она тянет к нему белые ладони свои, но опять не может дотянуться. Опять.
Опять он ничего не смог. Опять на его силу нашлась сила большая.
Опять завыла в голове тьма и надолго унесла Янко в свои ледяные копи.
Небесный свинец задвигался и заохал, обнажая в кромешной черноте воющий рот луны. То ли от удивления, то ли от ярости она засветилась будто бы ярче и раскрасила пологий горный склон двумя непримиримо противоположными красками — кипенными белилами и угольными чернилами. А все звуки съел тяжёлый ватный туман. И если бы нашёлся хотя бы один сторонний наблюдатель, он бы непременно заметил сейчас, как большую объёмную картину со множеством участников раскатывает в плоский тонкий пласт, в котором моментально начинают просматриваться крупинки несовершенств. А люди внутри картины движутся удивительно медленно, и все движения их необычайно размашисты, наполнены каким-то особым, несвойственным обычным людям рвением.
Каждый жест — как последний решающий выстрел. Каждый взгляд — как финальная возможность смотреть широко, взахлёб, так, чтобы аж веки скрипели, разверзаясь до предела.