Последним уходил отец Тодор. Ему захотелось осмотреть то, что осталось от Агнешки, без посторонних глаз. Когда склон опустел, священник дотронулся до левой щиколотки девушки — чуть ли не единственному уцелевшему сочленению. Дотронулся и погладил. А затем поднёс ту же ладонь к своим ноздрям и глубоко втянул воздух.
«Хорошо», — окончательно решил отец Тодор, перекрестился и побрёл к себе домой.
То ли сон, то и бред долго путал и кочевряжил мысли. Они крошились и ломались, как пересушенная ржаная лепёшка, а собрать их никак не получилось. Крошево мыслей летело в гудящую пустоту, которой не было ни конца, ни края.
Иногда Янко всё-таки удавалось ненадолго схватить хотя бы одну крошку. Тогда в уме чаще всего всплывал милый сердцу портрет любимой. Но почему-то на этих картинках Агнешка не улыбалась, даже чуть-чуть. Она глядела серьёзно и, может, немного осуждающе. Но, за что она судила Янко, он не понимал.
Частичка видения быстро ускользала, и Янко вновь проваливался в тягучее ничто. Он силился кричать, но криков у него не выходило, точно так же, как не выходило двигаться или сосредоточить зрение.
Однако холодные капли дождя, упавшие на лицо, пробудили вялое сознание. Медленно и постепенно Янко открыл глаза. Его бил озноб, неприятно зудела шишка на затылке, отчего голова качалась как вёдра на коромысле. Но на всё прочее Янко пожаловаться не мог бы. Особенно, когда вспомнил, что видел последним перед тем, как позорно свалиться с ног.
Его ударили сзади. Оглушили чем-то тяжёлым. Не так было важно, кто это проделал, как важно то, почему этот кто-то сделал именно так. Почему не добили Янко? Почему бросили, раненного, но живого?
Всё ясно ж, почему — потому как он сын деревенского старосты. А это меняло многое, если не всё. Янко позволялось жить дальше, покуда голова Шандор не решит иначе. А голова Шандор никак иначе решать не хотел.
Он любил сына. И это он нанёс ему удар. Не из злости. Из одной милости только.
Хотя Янко не понимал и не видел никакой милости сейчас. Ему неведомо было, сколько он так пролежал под дождём, который, впрочем, быстро иссяк. А по самой кромке гор, особливо в тех местах, где вершины казались пониже, уже стал проступать рассвет. Красный-красный. Будто не солнце разлилось по небу, а человеческая кровь.
И лишь подумал об этом Янко, сразу вспомнил о Штефане, стал искать старика глазами. Искал недолго.
Мольфар лежал неподвижно среди камней. По его лбу пролёг наискось багряный след. Янко бросился к Штефану, приподнял ему голову, дотронулся рукой до алой черты.
— Янко… — выдохнул вдруг мольфар, тяжело и в тоже время с облегчением.
— Живой… Живой, дядько! — на радостях у Янко набежали слёзы.
Однако Штефан не дал доброй надежде ослепить юношу. Как бы ни желалось добра, ложью оно не украшается. И, конечно, старик должен был сказать, как есть, без жалости и без страха.
— Я умираю, сына. Умираю.
— Ты живой! — упорствовал Янко, перебивая старшего, забыв о всяком приличии. — Ты живой! Я тебя выхожу!
— Нет, Янко. Не выходишь. Я старый. И уже вижу Навь. Она давно меня зовёт. Но у меня была дочь. Я должен был защитить её. И не смог. Даже ценой собственной жизни…
— Как не смог?.. — Янко понадеялся, что старик бредит.
Штефан головой повредился — не ведает, что говорит. Но, к сожалению, для повредившегося головой говорил он слишком спокойно и складно.
— Не смог, Янко. Не смог. Агнешка тоже уже здесь. Вот она, — он улыбнулся луне, и гусиные лапки в уголках его глаз засверкали бриллиантами. — Но она не может уйти, пока ты её не проводишь. Как положено. С почестями. Проводи её. Проводи Агнешку…
— Нет… — Янко замотал головой. — Нет. Живая она! И ты живой!
— Оба мы ни живы, ни мертвы. И обоим нам нужна твоя помощь, чтобы преступить последнюю черту.
Растерев слёзы рукавом тулупа, Янко стиснул зубы и кивнул.
— Говори, дядько. Говори, всё сделаю.
— Перво-наперво возьми меня за руку.
Штефан попробовал сам шевельнуть рукой. Однако рука и внимания не обратила на его попытки. Как лежала безвольной плетью, так и осталось лежать. Но Янко послушался мольфара и дотянулся до его холодных пальцев, сжал покрепче, стараясь согреть.
— Да, вот так, — одобрил старик. — Я отдам тебе свой дар. Ты станешь мольфаром. Как я. И будешь служить людям. Как я.
— Но зачем?..
Янко напугался нешуточно. Не хотелось ему принимать такой дар. Такой и даром-то был не нужен.
— Иначе не могу, — спокойно объяснил Штефан. — Иначе не найти мне покоя в Нави. Так и застряну меж миров живых и мёртвых — до конца не омертвевший, но уже никогда не живой. И бродить стану до тех пор, пока все океаны не пересохнут, и последняя гора не перемелется в песок. Лишь преемник сможет открыть для меня последнюю дверь. Ты станешь моим преемником. Ты не стал мне сыном. Но станешь братом. Ты пойдёшь моим путём. Нежеланным тобой, но обретённым по воле судьбы. Так надо, Янко. Так ты сможешь проводить и Агнешку. Как ей пристало. Хотя бы так…