Внезапно её ослепило вмиг. Тяжёлой сильной рукой повалило в палый еловник. Девушка вскрикнула, однако чужая ладонь мгновенно накрыла ей рот.
— Тихо! — раздался у самого уха сдавленный шёпот. — Тихо, Агнешка! Это ж я!
Открыв глаза, Агнешка увидела перед собой сына деревенского головы. Только у него хватало духу выкидывать штуки, подобные тем, которые проделывала сама Агнешка.
— Тьфу ты! Янко! — выпалила она сердито. — Дурень! Напугал!
Янко сидел на коленях рядом с девушкой, держа её нежную бархатистую ладошку в своих грубых, уже закалённых по-мужски руках. Он знал, что злость её скоро рассеется, как только их губы соединит поцелуй. Но, похоже, сегодня Агнешка как-то особенно разозлилась и разрешила коснуться лишь своей щеки. Янко поцеловал её пальцы, надеясь ещё немного раздобрить любимую.
— Ну, прости. Хотел прикинуться медведем и стащить у отца шкуру, но решил, что и так получится повеселить тебя.
— Повеселил, — сдерживая улыбку, ответила Агнешка. — Я-то думала, ты больше и не придёшь к ручью…
— Чего ж сама тогда пришла?
— Воды испить.
Они поглядели друг другу в глаза. Оба знали, что это неправда. Что и спустя месяц Агнешка по-прежнему приходила к ручью каждый день. И всякий раз надеялась на встречу, но Янко не мог прийти. Никто бы не смог, будь твой отец деревенским головой удумавшим оженить старшего сына с выгодной невестой и столкнувшимся с яростным нежеланием своего отпрыска исполнять отцовскую волю.
— Знатно тебя тогда Шандор поколотил? — спросила Агнешка, пытаясь скрыть боль в собственном голосе.
— И близко нет! — возмутился Янко. — Я же и ответить могу, что отец сам меня бояться будет!
Разумеется, он храбрился. И, разумеется, Агнешка это понимала. Но всё равно старалась верить, что её возлюбленный Янко и впрямь однажды одолеет своего родителя. И тот уступит, смирится, махнёт рукой. Уж на благословение точно рассчитывать не стоит. А если и стоит на что-то рассчитывать, то лишь на чудо. Ведь бывают и добрые чудеса, не только злые, правда?..
— Агнешка, — заключив любимую в объятья, горячо заговорил Янко, — давай убежим? Вместе. Ты и я.
— Куда нам бежать? — девушка вздохнула с грустью.
Она прижималась щекой к груди любимого. Его сердце билось быстро-быстро. Ей казалось, что за прошедший месяц, когда они могли видеться разве что случайно, Янко стал ещё выше ростом и ещё шире в плечах. Он и правда скоро мог вымахать не меньше Шандора, славившегося на всю Боровицу и окрестные деревеньки своей недюжей силой. Тёмно-русые волосы на голове Янко загустились и огрубели. Он остриг их на отцовский манер — коротко, с забритым затылком и висками. К тому же отрастил усы. Прошёл всего месяц, а парня уже было не узнать.
— Куда угодно, — заявил Янко. — Хоть в лес, хоть в горы. Хоть в соседнюю деревню.
Агнешка горестно покачала головой.
— Я не брошу отца. Никогда.
— Но ведь он тебе не отец…
В тот же миг, как были произнесены эти слова, Агнешка оттолкнула любимого.
— Прости… — попытался он оправдаться. — Это всё злые языки…
— А ты больше слушай! — огрызнулась девушка и встала с лесного наста. — Мне пора. Иначе опоздаю на утреннюю литургию.
— А завтра?.. — с надеждой спросил Янко. — Завтра ты придёшь?
Она немного помолчала.
— Приду, — наконец, вымолвила, не глядя.
И зашагала прочь.
Янко глядел ей вслед. Каждое свидание с Агнешкой становилось для него и лучшей наградой, и медленным ядом, постепенно выедающим изнутри сердце. Любимая всегда так близко и всегда очень далеко. Он может её коснуться и поговорить, но только не на людях. Да и будущее их покрыто зловещей тьмой.
Что дальше? Женитьба на Каталине, дочери священника?
Хорошая партия. Вот только сердце Янко давно отдано другой. А сердцу никак не прикажешь.
От отчаяния Янко с силой закрыл глаза, а затем принялся умываться, чтобы остыть и вернуть себе холодный рассудок. Умытый и обновлённый взгляд упал на поваленные еловые ветки, где прежде сидела Агнешка. Между ними застрял тёсаный кусочек дерева — гребень, которым любимая гладила свои волосы.
Янко покрепче сжал вещицу в руках, затем спрятал в наплечную суму и направился обратно в деревню, пока Шандор не разнюхал, что его провинившегося сына нигде нет.
Воскресный приход, как всегда, поражал многолюдьем. Все собрались на службу, кто мог. Даже кто не мог, и те старались прийти. У каждого в зажатом кулаке — по восковой свече, уныло каплющей горячими слезами на щербатый скрипучий пол; у каждого на губах — покорные, возвышенные псалмы, обращённые к самому богу; у каждого глаза направлены ввысь и вдаль — к священному алтарю, где проповедовал Царствие Божие Отец Тодор.
— Господи поми-и-илу-у-уй! — зычно распевал церковнослужитель в расшитой золотом рясе.
Он размахивал кадилом, от которого разносился умиротворяющий аромат жжённого ладана. Накрепко держал увесистый крест, осыпанный драгоценными камнями. Тяжёлая митра привычно и убедительно давила на лысеющую голову, оповещая о том, что всё идёт хорошо, и Тодор правильно исполняет свои священные обязанности.