Мысли помимо воли вновь вернулись к разговору на смотровой площадке — с тех пор тревожное ощущение, что от неё что-то скрывают, мешало наслаждаться незамутненным счастьем близости. Как-будто нежеланного возвращения в канувший в прошлое тяжелый момент было недостаточно.
***
— Саруман сказал, что мой настоящий отец никогда не интересовался и не будет интересоваться мной, потому что я… слишком жалкая полукровка. — Она уже не чувствовала боли, разворошенная старая обида притупилась и почти совсем потухла, как прогоревший костер под осенним дождем, от успокаивающе-нежно закрывших глаза ладоней. Сознанию больше не было холодно и одиноко, в прикосновениях считывающей картины прошлого упоительно похожей на ее души хотелось раствориться и очиститься от всего горького и ядовитого. — Даже если он прав, уже неважно. Ты… ты же любишь меня, да?
— Да, — почти без всякого выражения глухо ответил майа. Ожидавшая большего Силмэриэль поджала губы, недоуменно глядя на него… и испуганно вскрикнула, чуть было не потеряв равновесие от столь же равнодушно сказанного: — Я убью его.
— Нет, ты обещал не трогать папу! — огорченная испорченным по непонятной причине вечером и не желающим держать слово возлюбленным, Силмэриэль приперла его к стене, и даже постаралась посильнее приложить о камень. Сил у нее было гораздо меньше, разумеется, просто он не стал сопротивляться, позволив ей столь грубое обращение… или, скорее, не заметив его.
— Он тебе не папа, — майя необычно ласково, такого жеста в ответ на вспышку раздражения она не ожидала, погладил ее по волосам, — иди спать, а мне нужно поговорить с ним. Я выполняю свои обещания, не бойся.
Силмэриэль молча проводила его взглядом, не найдя, что сказать. Вспыхнувшая было обида сменилась недоумением и огорчением, а минутное глупое желание отказать в ласках, притворившись спящей, страхом, что он не придет.
А утром, сгорая от любопытства и немного успокоившись — променявший ее на Сарумана и непонятные важные мысли возлюбленный все же пришел и ласкал ее нежнее, чем раньше, что-то шепча на незнакомом древнем языке — украдкой выскользнула за дверь и пошла к отцу. Называть его как-то по-другому она уже не сможет начать, кто бы что ни говорил.
Проведший всю ночь в лаборатории Саруман удивил ее несвойственным отстраненно-самоуверенному давно не светлому магу лихорадочным возбуждением, горячим желанием выпроводить ее из дома в Минас Тирит, словно не он еще недавно убеждал в обратном, и странной шуткой.
— Твой… Боромир не может просить у меня твоей руки, даже если захочет, — с нотками привычного злорадства произнес Саруман, чуть понизив голос и оглянувшись на дверь. — Только если наоборот.
Пояснить, что он имел в виду, отец не пожелал, занявшись изготовлением очередного эликсира.
— Уезжай с ним, Силмэриэль, и… — Саруман чуть помолчал, словно набираясь решимости, и, глубоко вздохнув, необычно серьезно добавил: — И не покидай Минас Тирит, кто бы тебя ни позвал. Даже я… особенно я.
От странной обреченности и чего-то похожего — хотя это и невозможно — на страх за нее, в голосе равнодушного ко всему, кроме своих интересов мага, по спине пробежал холодок и в душе поселилось с тех пор не покидающее ее смутное беспокойство.
***
— Госпожа, простите…
Неприятно звонкий голос ударил по ушам, заставив поперхнуться, и слишком великий для нее темный маг так и не успел сказать, что будет любить ее всегда, пока… Просто всегда — печальная поговорка смертных не относится к таким, как они. Она же предупредила, что ничего более не желает сегодня, и девка может идти… куда хочет, в Бездну, или пожалеет о своей навязчивости.
Ну все, ты напросилась!
Решившись убить, или хотя бы оглушить глупую служанку, помешавшую как раз в тот момент, когда мелькающие перед устремленными вдаль глазами картинки наконец стали приятными, Силмэриэль резко обернулась.
— К вам пришел… маг, госпожа Силмэриэль, — поторопилась пролепетать несчастная прислужница. Вся гамма чувств — страх перед немилостью хозяйки, с которой явно что-то не так, заезжим магом, Дэнетором и, самое главное, его проклятым старшим сыном, приказавшим присматривать за своей невестой и никого к ней не пускать — пробежала по бледному лицу девушки, заставляя испуганно прятать глаза и поджимать дрожащие губы.
Саруман?
Отец не мог явиться сюда, да его никто и не пустил бы, наверное. Это же не…
— Гэндальф… — потрясенно прошептала Силмэриэль, с трудом заставив себя проглотить невыносимо приторное вино — в Изенгарде оно было намного мягче и приятнее. Она сама не понимала, рада или нет видеть светлого волшебника. Она так уже устала от одиночества — внимание надоедливой служанки и Дэнетора лишь портило настроение — и неизвестности, но смутное нехорошее предчувствие и страх, что Гэндальф осудит ее и не поймет и узнает… то, что она не желает с ним обсуждать, на миг неприятно сжало сердце.
