Новорожденная девочка, плачущая от высасывающего жалкие капли жизни голода, слабо шевелилась на голом мраморе, протягивая невозможно маленькие бледные ручки в пустоту. Прежде чем он успел схватить ее, детское тельце вытянулось, удлиняясь на глазах. Длинные черные волосы рассыпались волнами вдоль плеч, нежное курносое лицо осветилось уже невозможной для него ласковой улыбкой.
Коснувшаяся покрытой милыми веснушками щеки ладонь не ощутила живого тепла и мягкости, окрасившись засыхающей кровью. Представшие в застилающем глаза спасительном тумане видения поблекли и рассыпались, сменяясь реальностью. Полуразрушенным от сдвинувшего мраморные плиты землетрясения темным храмом и залитым кровью алтарем, и… Они мучили ее, и убили, здесь… пока он защищал Минас Тирит.
И положили на прорезанный глубокими трещинами алтарь, как очередную жертву, сложив на груди синевато-бледные руки. Пленительно несовершенные черты болезненно заострились, застыв в мертвенной неподвижности. Он боялся увидеть их чужими и напряженными, скованными ранящими сердце ненавистью и страхом… и несмотря ни на что хотел. Но только не такими, лишенными огня жизни. Артанис же сказала, что…
— Она сама захотела умереть. — Звонкий голос эльфийской Владычицы прорезал гулкую тишину, затихая под сводами. — Испугалась того, что ты есть. И во что превратишь этот мир…
Он был таким… и вновь станет, когда обманчивый морок временной человечности развеется. Она не хочет и не может увидеть это… лучше умереть.
— Не увидишь… конечно, не увидишь. Не бойся.
Еще недавно казавшиеся жестокими слова не ранили, достигшая предела боли душа потеряла чувствительность ко всему, более мелкому, чем забравшее ее равнодушное небытие. Зачем она так? Ей не место в мертвяще холодной вечной нежизни, Силмэриэль не должна быть и не будет там… никогда.
— Она ничего не увидит. Моя… Силмэриэль не должна была умереть, — потрясенно прошептал Саруман, глядя расширившимися глазами на засыхающую кровь. — Ты не дала ей эликсир. Мы же… — Маг испугано оглянулся, опасение за свою жизнь утонуло во все усиливающемся страхе увидеть предсказанный много эпох назад конец мира. — У меня не было другого выхода, — торопливо продолжил он. Лучше сказать правду сейчас, пока призванная разрушить Арду темная сила отступила, побежденная шоком и отчаянием. — Твоя дочь не умерла бы, мой эликсир вызывает лишь похожее на смерть оцепенение. Но даже ты не сумел бы понять, что она на самом деле жива. — С невольно проскользнувшим самодовольством произнеся последние слова, Саруман вновь осекся, ожидая упреков и обвинений. — Но я сказал бы тебе об этом.
Только в самом крайнем случае, чтобы избежать гибели мира.
В отличие от сумасшедшей (хотя с эльфами такого происходить и не должно) Галадриэль, бывший Белый маг этого категорически не желал. Но очень надеялся, что почти настоящая смерть Силмэриэль поможет избавиться от ее отца не только столь дорогой ценой… что именно увидела в своем Зеркале проклятая эльфийка, он, к сожалению, точно не знал. И совершенно не представлял, чего теперь будет — такого страха и растерянности, смешанных с досадой от крушения планов и горечью потери… так давно уже привычного существа Саруман не чувствовал еще никогда. Если бы кольцо не сгинуло в разгоревшемся прямо на ладони неукротимом темном пламени, а досталось ему! Все было так… мучительно близко.
Мелькор не отреагировал на опасное признание, словно не услышал — ни интереса, ни удивления, ни ожидаемой ярости не промелькнуло в не выражающих ничего доступного пониманию Сарумана глазах. Тёмный вала не отрываясь и не мигая смотрел на расплывшееся по камню кровавое пятно, странно отражающееся в чуть расширившихся зрачках. Выручавший во многих безнадежных ситуациях дар красноречия вдруг изменил, трусливо спрятавшись в самом дальнем и темном углу сознания. Или слов, способных что-то изменить, просто не существует? Сам Саруман нашел бы утешение в практически уже упавшем к ногам Средиземье, это стоит всего и всех, но…
— Не надо оставлять ее так… — пробормотал маг первым пришедшее на ум. Если похоронить… его так и не нашедшую свое место в мире приемную дочь в Изенгарде, тягостное и жестокое зрелище больше не будет навевать мыслей о разрушении. Особенно Изенгарда. Да он и сам уже не в силах на это смотреть.
— Нет, — казалось, не услышавший ни одного слова Мелькор обернулся, взглянув сквозь него, — она не будет…
— Как? — непозволительно дерзкая мысль, что разум покинул создателя Тьмы, оборвалась на полуслове. Саруман приглушенно вскрикнул и бросился к выходу, стараясь защититься поднятой рукой от падающих камней. Прорезанные сплошной сетью глубоких трещин стены вновь затряслись, осыпаясь мелкими обломками.
Лежать в земле. Увидишь, как. Пошел вон. — прозвучало в голове, ощутимо больно ударив в виски.
