Но маркиз Лопиталь получил эту инструкцию в такое время, когда он не мог воспользоваться ею даже и в этой конфиденциальной форме, и в течение нескольких месяцев сам Шуазель не торопил его. Дело в том, что Воронцов, в свою очередь, сделал французскому послу серьезное сообщение, которое заставило Лопиталя промолчать о планах его министра. Вы помните, что еще в 1756 году между С.-Петербургским и Венским дворами произошел обмен мнений относительно расширения русских границ за счет Польши, взамен чего Россия уступила бы Речи Посполитой свои завоевания в Восточной Пруссии, частью или полностью. Эта идея не была новой. Еще в 1744 году Бестужев высказывал ее Тироули: Восточная Пруссия, отнятая у Фридриха и переданная Польше, казалась ему верным средством, чтобы заставить Речь Посполитую окончательно отказаться от Пскова и Смоленска с окружающими их землями, и также чтобы вовлечь Елизавету в войну. Он рассчитывал затронуть религиозное чувство императрицы, указав ей на возможность расширить владения православной церкви. Но тогда этот план показался недостаточно соблазнительным. Теперь же вопрос о нем всплывал вновь, хотя и в несколько иной форме, так как война с Фридрихом была уже в полном разгаре, и Пруссия завоевана. Воронцов решил поэтому выведать у посла Людовика XV намерения Франции: отнесется ли она благосклонно При заключении мира «к новому разграничению владений между Россией и Польшей».
Ответить на это Воронцову предложением Шуазеля и хлопотать о statu quo ante, т.е. об отречении от всяких земельных приобретений у людей, которые уже мечтают обменять завоеванные ими земли на другие, — было невозможно. Чтоб понять эту простую истину, Лопиталю незачем было совещаться с д'Эоном и подчиняться при его посредстве влиянию секретной дипломатии (некоторые историки, по-видимому, слишком доверчиво отнеслись к утверждениям самого кавалера д'Эона, отличительным качеством которого не была скромность). Маркиз поспешил предупредить об этом своего начальника. Но не успел он еще получить от него новые приказания, как произошло событие, отнявшее последнюю надежду у миролюбиво настроенной Франции и придавшее, напротив, громадный вес честолюбивым замыслам России.
В начале 1759 года коалиция стянула вокруг границ Пруссии, уже отчасти прорванных ею, около 440.000 человек: 125.000 французов стояли на Рейне и Майне, 45.000 императорских войск в Франконии, 155.000 австрийцев под командой Дауна в Богемии, 50.000 русских по нижнему течению Вислы и 16.000 шведов возле Штральзунда. А прусский король мог выставить против них в общей сложности не больше 220.000 человек, из которых семидесяти тысячам приходилось отражать нападение одних французов. Но русская армия продолжала удивлять Европу, успокаивать Фридриха, смущать Шуазеля и приводить в отчаяние Елизавету своей пассивностью. До мая один вопрос о том, кого назначить главнокомандующим — Фермора или «идиота» Бутурлина, как его называл Эстергази, — служил большим препятствием для наступательного движения русских. Наконец императрица остановилась на третьем генерале, но ее выбор казался еще неудачнее. Избранника звали Петр Семенович Салтыков. Он был уже стар, долго жил вдали от двора вследствие своей преданности Брауншвейгской фамилии, и большая часть его карьеры прошла в командовании украинскими ландмилицкими полками, кроме того, он слыл пруссаком еще более, нежели сам великий князь, и, по-видимому, вовсе не годился для своей новой роли. Когда он в начале июня приехал в армию, маленький, невзрачный, в белом мундире своих милиционеров, то все были поражены. Солдаты называли его «курочкой» и открыто обвиняли в трусости.
Идя навстречу желанию Венского двора, С.-Петербургская конференция выработала для наступающей кампании план, вполне отвечавший намерениям Марии-Терезии. Главная масса русских войск должна была двинуться в сторону Силезии, чтобы соединиться в Дауном, а другой русский отряд, в тридцать — сорок тысяч человек, назначался для действий в Померании и осады Кольберга. Сверх того, после соединения двух императорских армий русский главнокомандующий должен был во всем руководиться советами своего австрийского коллеги. Конференция предполагала, что, выйдя из Богемии, Даун пойдет навстречу русской армии; но в Петербурге не считались при этом с хорошо известными привычкам австрийского фельдмаршала. Под тем предлогом, что русский главнокомандующий еще не назначен и что это задерживает совместные действия союзных армий, Даун не двинулся с места, и только в конце июня, получив настоятельный приказ из Вены, а также известие о том, что русские сосредоточивают свои силы в окрестностях Познани, он выступил к Квейсе в Силезии и занял позицию у Маклиссы. Но Салтыков не мог добиться от него, чтобы он сделал хотя бы шаг дальше. Уступив мольбам русского главнокомандующего, он согласился лишь отправить к нему на помощь Лаудона с отрядом в восемнадцать тысяч человек, в это время генерал Гаддик с другим австрийским корпусом должен был напасть в Саксонии на принца Генриха.
