Герцог Шуазель был не такой человек, чтобы не понимать этого вовсе. Он сознавал это не так хорошо, как Людовик XV или Терсье, во-первых, потому, что видел ясно лишь общую картину положения, а мелкие подробности ее терялись для него — он страдал своего рода дальнозоркостью в политическом отношении — и, во-вторых, потому, что соприкасаясь более непосредственно с теми затруднениями, на которые приходится наталкиваться власти, король увлекался отвлеченной политикой и настаивал на принципах, а министр проводил в жизнь политику практическую, изыскивая к тому средства. И если, отнесясь благоприятно в сентябре 1759 года к предложению, сделанному Воронцовым, он затем от него отвернулся, то он сделал это исключительно по той причине, на которую я указывал выше, а именно потому, что в сентябре он имел дело с победителями при Кунерсдорфе, а в октябре лавры, сорванные Салтыковым, уже успели увять. Скрытое же воздействие на него тайной дипломатии — следов ее вмешательства в это дело мы, впрочем, нигде не находим, — тут совершенно ни при чем.
Разногласие, возникшее между официальной и секретной дипломатией Версаля, было вызвано главным образом вопросом о тех мерах, которые следовало принять, чтобы выйти из создавшегося трудного положения и примирить давнишнюю связь Франции с Турцией, Польшей и Швецией и тесный союз ее с Россией. Герцог Шуазель находил, что это примирение осуществимо, а король считал его невозможным, и это несогласие во взглядах, естественно, должно было вызвать некоторое противоречие в инструкциях, которые посылались из Версаля в Петербург и в Варшаву. Но это разногласие никогда не имело большого значения, а события вскоре смягчили его и затем вовсе изгладили, заставив представителей и той и другой дипломатии пойти на единственное логически возможное для них решение с его неизбежными последствиями.
Как это случилось, будет видно из дальнейшего.
Еще в конце 1759 года герцог Шуазель не смел открыто противодействовать честолюбивым планам России. Он заметил только — прежде ему это почему-то не приходило в голову, — что они не касаются непосредственно Франции, так как эта последняя ведет войну с Пруссией лишь в силу своего союза с Австрией. Воронцов понял, что Франция уклоняется от прямого ответа, щадя своих прежних союзников, но против этого он ничего не мог сделать. В марте 1760 года он представил Эстергази проект договора, в котором вопрос о Восточной Пруссии решался в указанном выше смысле: Россия и Австрия будут продолжать войну, пока Мария-Терезия не вернет себе Силезию и графство Глацкое, а Елизавета не обеспечит себе обладание Восточной Пруссией с правом обменять ее у Польши на другую область. Об этом последнем условии упоминалось в особой декларации, присоединенной к трактату, причем договаривающиеся стороны выражали в ней надежду, что Франция и другие державы не будут иметь ничего против этой сделки, так как она в интересах Речи Посполитой. Эстергази не имел полномочий, чтоб подписать этот договор; но ввиду того, что Кауниц только что прислал ему инструкции, вполне совпадавшие с желаниями русских, а Воронцов грозился, что если вопрос не будет решен немедленно, то русские войска не двинутся с места, — между тем приближалась весна, и каждый потерянный день мог погубить кампанию, — то австрийский дипломат принужден был уступить и подписать договор 23 марта 1760 года.
