Джорджи не знала, как поступить. Нравственный кодекс Клива возбранял благовоспитанной девушке входить в дом, где ей хотя бы минуту предстояло пробыть наедине с мужчиной. Именно так Марджи безвозвратно сгубила свою репутацию, хотя, как ни странно, ее это нисколько не заботило. А тем временем Перфлит уже увлек Джорджи в гостиную и, расписывая великолепие Гомера, отыскал на полке нарочито архаизированный перевод «Одиссеи». Открыв книгу наугад, он принялся читать гекзаметры с той невероятной монотонностью, которой литературные снобы пытаются придать себе значительность на манер У.-Б. Йетса.[61] Без всякой задней мысли он напал на страницу с очень поздней интерполяцией, повествующей о том, как Афродита и Apec попались в сеть Гефеста под громовый хохот бессмертных богов. Мистер Перфлит читал с упоением. Но, случайно подняв глаза, сразу умолк, ошеломленный ужасом в глазах Джорджи. Она мало что поняла, кроме одного: он читал про то, как
– Богини, – непринужденно заметил мистер Перфлит, – предпочли при сем не присутствовать, как мне следовало бы вспомнить.
И вежливо поклонился Джорджи, которая уже не сомневалась, что он совсем свихнулся. И поспешила встать.
– Не торопитесь так!
– Боюсь, мне пора. Мама меня уже ждет.
– Какая жуткая штука семья! – с глубоким чувством произнес мистер Перфлит. – Каждый ее член мешает остальным делать то, что им хочется, и они называют это любовью!
– Право же, мистер Перфлит, вы говорите такие странные вещи! И вы так мне и не сказали, как по-вашему можно помочь Лиззи и Тому с остальным.
Мистер Перфлит, словно Феджин,[62] погладил нос с таинственным видом.
– Не тревожьтесь. Я этим займусь.
– Ну так до свидания.
– До свидания. Можно я зайду на неделе сообщить вам положение дел?
– Да, конечно. Приходите к чаю.
Мистер Перфлит поморщился.
– Терпеть не могу чайные баталии! Я загляну около шести, вы пригласите меня пройтись по саду, и там я представлю мой доклад.
И безмолвно условившись о свидании наедине, они расстались. Мистер Перфлит проводил Джорджи до калитки, благодушно журча о флоксах, гвоздиках и нимфах. Он, кладя начало своему эллинистическому ренессансу, все-таки настоял, чтобы Джорджи взяла Гомера. Она взяла книгу так, словно от прикосновения крещеных пальцев переплет мог вспыхнуть серным пламенем.
Через несколько шагов Джорджи столкнулась с кузеном, которого в эту минуту хотела видеть меньше кого бы то ни было. Он смерил ее негодующим взглядом.
– Глаза меня не обманули, и ты действительно вышла из сада этого невежи Перфлита?
– Он не невежа.
Бедняжка Джорджи! Почему она такой неблагодарностью встречала щедро изливаемые на нее нежные заботы? И почему ей никогда не удавалось защититься?
– Что ты там делала? – вопросил кузен, сверля ее взглядом. И Джорджи с ужасом почувствовала, что краснеет. Запнувшись, она ответила:
– Я… я заходила за книгой.
И подумала: «Я же лгу!»
– За какой книгой?
– Не знаю… Вот за этой.
Кузен сурово забрал у нее книгу, словно предвидя, что это окажутся произведения маркиза де Сада,[63] а вернее, Джеймса Лавберча,[64] который, несомненно, во всех отношениях был кузену ближе.
–
– Я… Он срочно нужен Марджи, и она попросила меня зайти по дороге…
– Хм! – изрек кузен, неохотно возвращая книгу. – Ну, что же. Но мне не нравится твое знакомство с подобным типом. Перфлит – мерзкий выскочка. На днях вечером я проходил мимо трактира, так он, слово благородного человека, сидел там, пил и гоготал с Джаддом и другими рабочими. Потянуло в родной хлев, не иначе.
Джорджи промолчала. А думала она о том, что мистер Перфлит, хотя и эксцентричен и даже не всегда ведет себя прилично, все же не лишен привлекательности. Ее бросило в жар при мысли, что она позволила ему пожимать и гладить ее руку. А кузен, чувствовала она, человек невежественный и навязчивый, хотя он и джентльмен голубых кровей. Джорджи решила прочесть гадкую книгу мистера Перфлита и узнать, почему этот Гомер ему так нравится.
