Цели лиззитов были четкими, но труднодостижимыми. Как-то:
1. Обеспечить молодой парочке в глазах общества то, что на языке банкиров зовется респектабельностью, и без чего жизнь в сельском приходе невыносима, а уж для батрака и подавно.
2. Добиться, чтобы Том сохранил свою работу, вопреки неодобрению сэра Хореса, волхованиям миссис Исткорт и следующему весьма прискорбному совпадению: нанимателем Тома был тот самый фермер, который попробовал соблазнить Лиззи в неподходящий момент.
3. Найти для них домик, вопреки недоброжелательной позиции землевладельцев, и
4. Назло врагам превратить свадьбу в торжественное событие, а не стыдливое прикрытие греха блудодея и блудодейки.
В таких-то войнах мышей и лягушек растрачивается энергия великого имперского народа.
Том и Лиззи, столь странным образом возведенные в casus belli,[55] несли свой крест со стоической тупостью, играя в этой сваре великих держав роль доблестной маленькой Бельгии.[56] Вначале успех явно склонялся на сторону Тройственного союза. Управляющий сэра Хореса весьма сожалел, но сдать коттедж будущим новобрачным никак не мог. Три пустующих? В ближайшее же время они понадобятся для собственных служащих сэра Хореса. Фермер весьма сожалел, но времена настали тяжелые, и налоги он сумеет заплатить, только если уволит Тома с предупреждением за неделю. Женское целомудрие миссис Исткорт вставало дыбом при мысли, что распутницу, быть может, всеобщую наложницу, навяжут приходу в качестве респектабельной матроны с кольцом на пальце. Если кое-кто из людей общества, намекала миссис Исткорт, и поддерживает Лиззи, так, конечно, у них есть свои веские причины. Как иначе заткешь ей рот? И въедливый шелест: «Знаете, говорят, будто Перфлит…» и «Нетрудно понять, почему старик полковник и его дочка…» Словом, Тому и Лиззи как будто предстояло начать семейную жизнь среди гадкой шумихи и без видимых средств к существованию.
Мозг Антанты мистер Перфлит и Джорджи, ее вдохновительница, проводили совещание за совещанием. Джорджи с изумлением обнаруживала в мистере Перфлите качества, о которых прежде не подозревала. До этих пор его неиссякаемое красноречие и эрудиция вызывали у нее некоторое раздражение. Он вслух осуждал бессмысленное убийство животных, явно предпочитал сидеть и болтать языком, вместо того чтобы усердно гоняться за мячами и шарами, а потому она не могла не усомниться в его умственных способностях. Всем своим существом Джорджи ощущала, что подобный человек может быть только бесхребетной никчемностью, а то и вовсе дегенератом.
В большом расстройстве заметно обескураженная Джорджи отправилась посоветоваться с Перфлитом в одно прекрасное майское утро, когда по голубой равнине небес, точно пасущиеся олени, медленно скользили прихотливые облачка. Сравнение это не пришло в голову Джорджи, когда она затворяла за собой парадную дверь «Омелы», но его тотчас сделал мистер Перфлит, который как раз тогда же вышел через стеклянную дверь в сад после завтрака. Накануне вечером Лиззи со слезами излила Джорджи свои новые тревоги, и Джорджи обещала помочь. Лишь уверенность, что мистер Перфлит – несгибаемый лиззит, толкнула ее ухватиться за эту соломинку. Она открыла калитку и почти тут же наткнулась на мистера Перфлита, который в домашних туфлях и цветастом халате поглаживал возле клумбы свою кошку.
Мистер Перфлит пожал ее руку как-то рассеянно и словно не услышал ее церемонного «здравствуйте». Его мысли были заняты более высокими материями.
– Монтень,[57] – задумчиво произнес мистер Перфлит и продолжал, пока Джорджи тщетно спрашивала себя, кто такая эта Монтень, – Монтень говорит, что не мы их ласкаем, а они ласкаются о нас. Как по-вашему?
Опасливость, вечно подогреваемая полковником и кузеном, помешала Джорджи сообразить, что под «они» мистер Перфлит подразумевал кошек. Она сказала:
– Я, право, не понимаю.
– Очень правдоподобно, – размышлял вслух философ, – и порой мне казалось, что это относится и к женщинам. Между женщинами и кошками существует родство, потому-то поэты всегда обзаводятся кошками, если более благородное безумие им не по карману. Кошки и женщины греются у наших очагов, но не удостаивают нас откровенностью. А почему? А потому, что ласкаются о нас. Вы согласны?
Эта невнятная чепуха поставила Джорджи в тупик, но у нее возникло смутное подозрение, что мистер Перфлит позволил себе какую-то грязную французскую шуточку, и она решила дать отпор.
– Ни о чем подобном я никакого понятия не имею, – отрезала Джорджи со всем целомудрием чистой девочки-скаута. – Я пришла спросить, не сумеете ли вы как-то помочь бедным Тому и Лиззи.
– О-о! – Перфлит тотчас пробудился от утренней философской задумчивости. – Что еще произошло? Новый претендент заявил отцовские права на эмбрионального мессию во чреве Лиззи?
