Затем высадили на острове и продали за полцены; тут я решил броситься с утеса. И вдруг услышал твой голос, брат, ощутил волнение твоего сердца и почувствовал себя таким счастливым, и подумал, что смогу жить. Так продолжалось год. А потом, прости меня, брат, твоя дружба уже не облегчала мою жизнь. Я вспоминал наш остров, отца, вспомнил Зирну. Работа казалась мне крайне тяжелой, унизительной, нестерпимой. Тогда я сказал тебе, что хочу бежать, вернуться в Анжуан, увидеть Зирну, увидеть отца, а ты, ты был добр, как всегда, ты сказал мне: отдохни, Назим, ты слаб, я буду работать за тебя, я сильный. И ты стал каждый вечер выходить на работу, вот уже четыре дня ты работал, пока я отдыхал. Правда, Лайза?
— Да, Назим, но все–таки послушай: лучше еще подождать, — продолжал Лайза, подняв голову. — Сегодня мы рабы, а через месяц, или через три месяца, или через год, может быть, будем хозяевами!
— Да, — сказал Назим, — да, я знаю твою тайну, знаю, на что ты надеешься.
— Значит, ты понимаешь, какое это будет счастье видеть, что белые, гордые и жестокие, будут теперь унижаться и умолять нас? Понимаешь ли ты, какими мы станем счастливыми, когда заставим их работать по двенадцать часов в день? Понимаешь ли ты, что мы, в свою очередь, сможем их бить палками, стегать розгами? Их двенадцать тысяч, а нас двадцать четыре; в тот день, когда мы соберемся вместе, они пропали.
— Я сомневаюсь, что тебе это удастся.
— Но я отвечу тебе так же, как ты ответил мне, — сказал Назим, — есть один шанс против десяти, что мне это удастся, прошу тебя, останься.
— Душа матери повелела мне вернуться на родину.
— Она являлась тебе?
— Вот уже две недели каждый вечер птичка фонди–джали садится на ветвь над моей головой, Та самая, что пела над ее могилой в Анжуане. Она прилетела ко мне через море.
Я узнал ее пение, послушай!
И действительно, в тот же миг мадагаскарский соловей, сидевший на самой высокой ветке дерева, подле которого лежали Лайза и Назим, начал издавать мелодичные трели над головой братьев. Оба слушали, грустно опустив головы, пока соловей не умолк; улетая в родные края рабов, он снова завел ту же мелодию, но теперь уже самые громкие трели можно было услышать лишь с трудом.
— Он вернулся в Анжуан, — сказал Назим, — он еще прилетит за мной и будет указывать мне путь, пока я не приеду в свой край.
— Тогда убегай, — сказал Лайза.
— А как это сделать?
— Все готово. В одном из глухих мест на Черной реке напротив утеса я выбрал огромное дерево, в стволе его выдолбил челнок, из ветвей вырезал два весла. Вытащи челнок, для этого надо пошевелить дерево, и он упадет, подтащи челнок к реке и плыви по течению, если ты решил бежать, Назим, ну что ж, тогда сегодня ночью отправляйся!
— А ты разве не пойдешь со мной? — спросил Назим.
— Нет, — ответил Лайза, — я остаюсь.
Назим глубоко вздохнул.
— А почему ты не хочешь, — спросил он, помолчав с минуту, — вернуться вместе со мной в страну наших отцов?
— Почему я не поеду, я тебе уже объяснил, Назим; вот уже год, как мы готовим восстание, друзья выбрали меня вождем. Я не могу предать друзей, не могу покинуть их.
— Не только это удерживает тебя, брат, — сказал Назим, покачав головой, — есть и другая причина.
— Какая же другая, как ты думаешь, Назим?
— Роза Черной реки, — ответил негр, пристально глядя на Лайзу.
Лайза вздрогнул, потом, помолчав немного, сказал:
— Это правда. Я люблю ее.
— Бедный брат, — продолжал Назим, — и что же ты думаешь делать?
— Не знаю.
— На что ты надеешься?
— Увидеть ее завтра, как видел ее вчера, как видел ее сегодня.
— Но она, знает ли она?
— Сомневаюсь.
— Она когда–нибудь говорила с тобой?
— Никогда.
— А что же наша родина?
— Я забыл ее.
— А Нессали?
— Я не помню ее.
— А наш отец?
Лайза схватился руками за голову, затем промолвил:
— Послушай, все, что ты сказал мне, чтобы заставить меня уехать, так же бесполезно, как мой совет тебе остаться. Она все для меня — и семья, и родина! Мне нужна ее жизнь, чтобы жить, я хочу дышать тем же воздухом, что и она. Пусть каждый живет, как ему суждено. Возвращайся в Анжуан, Назим, а я остаюсь здесь.
— А что я скажу отцу, когда он спросит, почему не вернулся Лайза?
— Ты скажешь ему, что Лайза умер, — сдавленным голосом ответил негр.
— Он мне не поверит, — сказал Назим, качая головой.
— Почему?
— Он мне скажет: если бы мой сын умер, то ко мне явилась бы душа моего сына; душа Лайза не появлялась перед отцом; Лайза не умер.
— Ну ладно! Скажи ему, что я люблю белую девушку, и он проклянет меня. Но я ни за что не покину остров, пока она здесь.
— Великий дух внушит мне, как поступить, — ответил Назим, вставая, — сведи меня туда, где находится челнок.
— Подожди," — сказал Лайза, и, подойдя к дуплу дерева, вытащил оттуда осколок стекла и флакон, полный кокосового масла.
— Что это? — спросил Назим.
