Притворяться больше незачем. Обойдя прилавок, она ныряет в кухоньку, где хозяйничает какая-то пожилая женщина – видимо, ее мать. Из примостившегося в углу радиоприемника льется голос Зары Леандер, которая поет «Eine Frau Wird erst schön durch die Liebe»[5]. Но Лена не задерживается на кухне, и я следом за ней иду в крохотную гостиную. Там, за столом, заваленным книжками, сидит темноволосый мальчик лет одиннадцати-двенадцати – видимо, делает уроки. Должно быть, это и есть сын Лены, тот самый, который носит письма от меня Вальтеру и обратно.
– Его здесь нет… – начинает Лена.
– Ты не знаешь, дома он или нет? Мне нужно его найти, чем скорее, тем лучше. Он… Ему может грозить опасность. – Голос у меня дрожит, и Лена тут же кивает.
– Мой мальчик найдет твоего Вальтера, – говорит она, наклоняется к ребенку, ласково гладит его плечо и что-то шепчет ему на ухо.
Он тут же кивает, бросает ручку и выскакивает на улицу через заднюю дверь.
– Так лучше. Никто не обратит внимания на ребенка. А тебе может быть опасно. – Лена качает головой, шмыгает носом. – Извини, мне надо назад, в кафе. А ты подожди здесь.
– Спасибо. – Я опускаюсь на край узкого зеленого дивана, придвинутого вплотную к стене комнаты.
Истертый ковер покрывает клочок пола перед закопченным камином, из приоткрытой задней двери дует. На кухне гремят тарелки, кастрюли, трели певицы пробиваются через треск радиоэфира. Наверное, у Лены тоже есть муж. Где же он? Хотя на вид она слишком молода, чтобы иметь мужа, а тем более сына. До сих пор Лена была для меня просто девушкой, через которую я передавала записки. Но сегодня она, как многие, наверняка боится за сына и мать, которая трудится на кухне. Может быть, рассказать ей то, что я узнала, предупредить и ее? Хотя бы так отблагодарить ее за то, что ради меня она послала сейчас на улицу своего сына. А вдруг ему тоже грозит опасность? Но я тут же одергиваю себя: все это глупости. Зачем кому-то обижать беззащитного ребенка?
Песня заканчивается, наступает время новостей. Но звон посуды и шипение масла на сковороде мешают мне разобрать слова. Я долго развлекаю себя тем, что изучаю сломанный ноготь большого пальца; кладу ногу на ногу, потом меняю их местами.
Вдруг сквозняк усиливается, и в комнату вбегает мальчик. Он так часто дышит, как будто бежал всю дорогу. Я встаю, ожидая, что за ним войдет Вальтер, но мальчик отрицательно качает головой.
Из кухни появляется пожилая женщина. В руках у нее большая деревянная шумовка, пряди седых волос выбились из узла на затылке. Мальчик что-то шепчет ей на ухо. Она кивает, кладет руку ему на плечи.
– Он говорит, что Вальтера нет дома. Еще днем они с отцом и дядей ушли в город. Там что-то стряслось – какие-то юнцы напали на еврейские магазины, – и они пошли помочь друзьям защитить свое имущество. – Она качает головой и поджимает губы.
Я встаю:
– Боюсь, что дальше будет хуже. Будьте осторожны. Может, вам лучше закрыться сегодня пораньше и пойти домой. – Сказать больше я не осмеливаюсь.
У меня холодеет под ложечкой, когда я сажусь в трамвай, идущий в центр. Время идет. Минут двадцать я уже потратила. Темные улицы за окнами ярко освещенного трамвая странно пусты.
Трамвай петляет по окраинам старого центра. Здесь не так пусто, на улицах есть люди. Издалека доносятся крики, вопли. Неужели началось? В трамвай заскакивают четверо рабочих, встают рядом с моим сиденьем. Негромко переговариваются грубыми голосами.
– Так что там стряслось, Вильгельм? Что ты слышал?
– Мятеж. – Шмыгнув носом, Вильгельм передергивает плечами.
Другой добавляет что-то неразборчивое, все четверо смеются. Одно слово я все же уловила – «евреи», – и по коже у меня идут мурашки. Но тут трамвай поворачивает, скрежеща тормозами, и больше я ничего не слышу. В верхней части Брюля он замирает. Может быть, сойти? Ведь Вальтер может быть где угодно. Но я решаю подождать еще. Зато сходят рабочие, и в сторону Дитрихринга я еду одна.
Выхожу на следующей остановке. На улице полно людей, и я, перейдя проезжую часть, направляюсь в сторону Томаскирхе. Мимо проходит ватага парней, они идут в другую сторону, вниз по Готтшедштрассе. Сама не знаю почему, я поворачиваю и направляюсь за ними. Воздух становится тяжелым. В горле першит, трудно дышать.
Дым!
На углу Готтшедштрассе и Центральштрассе я останавливаюсь. Прямо передо мной то самое здание, к которому Вальтер приводил меня в наш первый день в городе. Синагога. Помню, как мне было стыдно стоять рядом с ней тогда и как я злилась на Вальтера за то, что он привел меня в такое место. Я снова вижу его лицо – горделивое, восторженное, влюбленное – и его движение, когда он вытащил из-под пиджака книжку Кафки и протянул ее мне. Я невольно всхлипываю. На меня оборачиваются.
